— Все?

— Все, что я видел, Гагарка. Еще болтают о призраках, но я не знаю.

— Лады. — Гагарка повернулся к Наковальне, Кремню и Синель: — Как я и сказал, я иду туда, чтобы найти Плотву.

Он медленно шел по туннелю к затаившейся тьме и остановился только тогда, когда добрался до места, где лежали люди и звери, убитые Наковальней. Присев на корточки, он внимательно осмотрел их, и только потом ухитрился посмотреть на группу, от которой ушел. Никто не последовал за ним, и он пожал плечами.

— Только ты да я, Орев.

— Плох вещь!

— Ага, точняк. Он называет их церберами, но цербер — это сторожевой пес, и Кремень прав. Они вообще не настоящие собаки.

Грубая дубинка — камень, к которому сухожилиями была примотана обожженная огнем кость — лежала около тела одного из заключенных, застреленных Наковальней. Гагарка подобрал ее и осмотрел, потом отбросил в сторону, спросив себя, как близко этот человек подобрался к Наковальне, прежде чем тот его убил. Вот если кто-нибудь убьет Наковальню, он, Гагарка, сможет получить свой игломет обратно. Но что можно сделать Кремню?

Он внимательно осмотрел того, которого зарезал тесаком. Когда-то, давно, он украл тесак и носил его, главным образом, для вида; однажды наточил, потому что время от времени использовал, перерезая веревку или взламывая выдвижные ящики. Как-то раз, из любопытства, он взял пару уроков у мастера Меченоса; сейчас он почувствовал, что, сам того не зная, владел настоящим оружием.

Ползучие огоньки светили здесь намного слабее; пройдет какое-то время, прежде чем та часть туннеля, в которой он оставил старого рыбака, станет хорошо освещенной. Он вынул тесак и осторожно пошел вперед.

— Свистни, когда что-нибудь увидишь, птица.

— Нет видеть.

— Но ты же можешь видеть в темноте, верно? Твою мать, да я сам могу видеть. Просто я вижу плохо.

— Нет муж. — Орев щелкнул клювом и перепрыгнул с правого плеча Гагарки на левое. — Нет вещь.

— Ага, я тоже ни хрена не вижу. Хотел бы я быть уверен, что это то самое место.

Больше всего он хотел, чтобы пришла Синель. Конечно, за ним шел Дрофа, большой и мускулистый; но это разные вещи. Если Синель не удосужилась прийти, нет смысла идти — вообще нет смысла что-то делать.

«Как ты вообще ввязался в это, мелочь?» — захотел узнать Дрофа.

— Не знаю, — пробормотал Гагарка. — Забыл.

«Отвечай правду, мелочь. Ты же не хочешь, чтобы я слинял? Я собираюсь тебе помогать, так что мне надо знать».

— Ну, мне он понравился. Патера, я имею в виду. Патера Шелк. Мне кажется, Аюнтамьенто его достало. И еще мне кажется, что сегодня вечером я должен был поехать на озеро, встретить их в Лимне, и они были бы рады увидеть меня, из-за денег; мы бы хорошо поели, выпили и, могет быть, наняли бы пару комнат на втором этаже, для нас. Он же не может коснуться ее, он же авгур…

— Плох речь!

— Он авгур, и она бы выпила пару стаканов за обедом и почувствовала бы, что должна мне за это и за кольцо, за оба, и это было бы здорово.

«Что я бы сказал о том, как зависать с девчонкой, мелочь?»

— Ну, да, брат. Я сделаю все, что скажешь. Только он исчез, а она напилась вдрызг, и я рассердился, навалял ей и отправился на поиски. Только все говорят, что он — ну, патера — будет кальде, новым кальде. Это все знают, даже если он отказывается.

— Дев идти!

«Не имеет значения. Значит, ты вернулся сюда, пошел обратно по тому пути, который уже прошел, ради этого мясника, Шелка?»

— Ага, ради Шелка, потому как он бы захотел.