Профессор тогда сказал, что у неё есть «душевный предохранительный клапан»: под давлением он срывается, выпуская наружу накопленную, давно погребенную детскую агрессию.

И сейчас, без нескольких минут пять утра, в зимней темноте, на поле под Гроссбереном, этот клапан снова сорвало. Словно разряжающаяся злость дала ей отдачу — толкнула вперёд и заставила почти бегом рвануть по полю к опрокинутой вышке и искорёженному кузову под ней. Она понимала, что это безрассудно и смертельно опасно: без оружия, без помощи, в темноте подходить к машине, чей водитель секунды назад пытался её убить. Но остановиться не могла. Миндалина — аварийная сигнализация её мозга — взяла управление на себя, не оставив места здравому смыслу.

— Кто ты такой?! — услышала Оливия собственный крик, обращённый к невидимому водителю машины смерти.

Не добежав и метра, она снова споткнулась — прямо перед закрытой водительской дверью.

На коленях она поползла дальше и вдруг рассмеялась. Снова нелепая реакция. На мгновение она представила, как будет объяснять Юлиану эту абсурдную сцену; потом вспомнила, что Юлиан больше не тот мужчина, которому она доверяет; потом ей захотелось разрыдаться, и это лишь раздувало ярость. Её раскалённую, выжигающую всё, кристально чистую ярость выживания — в десять тысяч раз сильнее, чем тогда, на Александерплац. Она и не думала, что такое возможно усилить. Она дёрнула водительскую дверь — та не была заклинена, открылась легко — и Оливия увидела руль, сиденье, кабину, лишь слегка вмятую балкой… и усомнилась в собственном рассудке.

Пусто?

Никого, кого можно было бы опознать, вытащить наружу и заставить отвечать?

Оливия не верила своим глазам. Как такое возможно?

Словно машину вели дистанционно.

От «водителя смерти» не осталось и следа.

Но мотор работал, приборная панель светилась. Из радио тихо, издевательски тихо, звучала «Last Christmas». Оливия с радостью зажала бы уши и закричала, но взгляд приковал экран.

Она дышала урывками, хрипло. Облака пара ударялись о подсвеченный дисплей. Картинка была точь-в-точь как в её собственной машине. Здесь тоже был включён навигатор.

Этого не может быть. Это нереально.

Впервые в жизни она поверила, что может стать жертвой тех самых галлюцинаций, о которых ей так часто рассказывали пациенты.

Казалось, Wham поют всё громче, дыхание несётся всё быстрее, и в эту секунду это имело куда меньше отношения к её сантаклаусофобии, чем…

…к адресу. 95129 Рабенхаммер.

Так и было написано в правом нижнем углу — белым по тёмно-синему. Рядом: оставшееся время в пути — 3 часа 14 минут.

Альма — «Календарная девушка» — Элиас — Франкенвальд — Валленфельс — Рабенхаммер.

Это не могло быть совпадением.

Ярость Оливии схлынула.

Ей хотелось только одного: исчезнуть отсюда, вернуться к дочери, убраться прочь от этого места, которое, казалось, становилось всё чернее. На миг в её вихре чувств верх взяла сантаклаусофобия и ударила без жалости.

И не только она.

Оливия ещё успела ощутить, как темнота вокруг тяжелеет и сгущается, будто набежавшие тучи сожрали луну. Потом кто-то словно щёлкнул выключателем. Щелчок напомнил ей старый рубильник в домашней прачечной, только звук был суше — так щёлкает предмет, встречаясь с её черепом.

Кто-то сфотографировал её: вспышка обожгла, была мучительно яркой, и за миг до того, как она поняла, что это, возможно, её собственное сознание делает последний снимок перед тем, как кануть в небытие, она рухнула в бездонную, лишённую сновидений пустоту.