Андреа откашлялась, возвращаясь к своей обычной манере речи.

— Потом Стелла подхватила эту дурь. Регулярно на Пасху ездила в Рим — всё надеялась получить аудиенцию у Папы. Она даже была уверена, что в её жилах течёт итальянская кровь, хотя на самом деле у неё польские корни. Может, надышалась ладаном в своих поездках — не знаю.

Валентина с презрением постучала пальцем по лбу.

— А у тебя какая отговорка? Сейчас тоже начнёшь плакаться в жилетку про своё «ужасное детство»?

— Ни в коем случае. Я никогда не стану выпрашивать смягчающих обстоятельств, — ответила Андреа и цокнула языком. — Да, меня тоже били, когда я была маленькой. Но я не стану превращать это в оправдание. Я не верю, что зло — это эстафетная палочка, которую передают из поколения в поколение. Тогда его можно было бы отследить до самого зарождения человечества — до первичного взрыва ужаса. Это противоречит теории вероятности. Не могли же все мои предки быть громилами, убийцами и психопатами — такими, как я сегодня.

Андреа рассмеялась, заметив выражение лица Валентины.

— Вижу, ты удивлена, что я это признаю. Но да: у меня психическое расстройство. Тут ты права, я извращенка. Я прекрасно понимаю, что то, что мы делали с вами тогда в школе, было больным. Хотя… — Андреа потянулась к своей чашке, и Валентина успела заметить, как в складке дивана мелькнул ствол пистолета, — я ведь никогда не распускала руки. Ни единого удара. Я даже не кричала на вас. Я просто ждала за дверью и вручала конверты.

— «Просто»? Ты нас шантажировала.

Только когда «календарное задание» было выполнено, ей и Оле разрешалось сходить в туалет, поесть и попить. У двери номер семнадцать они отказались — и лишения едва не довели их до безумия.

— Что ж, я понимаю твою злость. Но тогда я, по сути, была такой же жертвой, как и ты. Мне бы Стелла тоже перекрыла еду, если бы я не выполнила свою часть.

— Это ничего не оправдывает! — выкрикнула Валентина.

— Так я о том и говорю, — ответила Андреа. — Это признание не делает меня лучше. Исполнитель — такой же преступник, как и тот, кто всё затеял. Может, даже хуже. Без таких, как я, диктатуры невозможны. Кабинетные преступники вроде Стеллы редко пачкают руки.

Валентина, не глядя на Андреа, уставилась в окно на задний двор. Единственный холодный огонёк — уличный фонарь соседей — горел, как одинокая звезда.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила она.

— Эмпатии.

— Ты ненормальная.

Андреа рассмеялась.

— Это я уже признала, да. Но, возможно, ты не знаешь истинного значения этого слова. Большинство путает эмпатию с состраданием, хотя это всего лишь способность понимать чужие чувства.

— Я понимаю, но…

— Прекрасно. Значит, ты знаешь: я не требую от тебя оправдания. Я хочу лишь, чтобы ты смогла поставить себя на моё место. Как профайлер — на место убийцы, как психиатр — на место душевнобольного. Ты не должна одобрять мои поступки, но должна их понять.

— И зачем тебе это?

— Для услады моей похоти, — сказала Андреа, лениво облизнув верхнюю губу. В её голосе прозвучала такая странная отстранённость, что, Валентина была уверена, любой психиатр диагностировал бы тяжёлое расстройство личности, основываясь лишь на этом безучастном тоне.

— Да, больная, знаю, Валентина. Понятия не имею почему. Но убивать человека, зная, что он тебя понимает, зная, что ему известны твои мотивы… это доставляет мне несравненно большее удовольствие.