К сожалению.

Будь у Валентины выбор, она предпочла бы ещё немного не впускать в себя реальность, которая неизбежно должна была на неё обрушиться. С первого взгляда всё вокруг казалось обманчиво мирным — и именно это пугало сильнее всего.

Начать с того, что на ней не было ни наручников, ни стяжек на щиколотках. Ничего.

Будь Валентина на месте Андреа, она бы использовала время, пока жертва лежала без сознания, чтобы её связать.

Но вместо этого Валентина очнулась в гостиной дома «Лесная тропа»: ноги заботливо укрыты шерстяным пледом, голова покоится на правом подлокотнике удобного кресла с «ушами», взгляд упирается в камин. Напротив сидела Андреа и приветливо ей улыбалась. Пистолета видно не было, но Валентина нутром чуяла, что он лежит под рукой — где-нибудь под диванной подушкой.

— Ну что, вернулась в мир живых? — пропела Андреа, едва Валентина открыла глаза.

Между ними на маленьком столике теснилась тарелка с ломтиками штоллена толщиной в палец и две полные чашки с чаем.

— Что это ещё такое? — спросила Валентина.

Ответ выбил из неё только что обретённый дар речи.

— Я хочу извиниться.

Валентина подняла руки, проверяя, не скованы ли они невидимыми путами, но они двигались свободно. Запястья лишь слегка онемели, и она принялась их растирать.

— Мне правда очень жаль!

— Прекрати свои игры, — отрезала Валентина.

— Вот именно об этом я и говорю, — отозвалась Андреа и потёрла шею там, где верёвка оставила красные борозды. — Глупо вышло, не сдержалась — хотела тебя смутить. Извини, это была просто шутка. Но да, ты права: дальше — никаких игр. Клянусь, больше не буду набрасывать себе на шею петлю и швыряться оружием. С этого момента мы ко всему подойдём куда серьёзнее.

— Чего ты хочешь?

— Прежде всего — выиграть время. Я, видишь ли, ещё не знаю, как нам быть дальше. В отличие от тебя, у меня нет плана.

Валентина моргнула, словно ей в глаз попала соринка.

— Но, как я уже сказала, пока я не решу, что с тобой делать, могу использовать это время, чтобы извиниться.

— За что? — она всё-таки решилась повысить голос. — Ты столько всего натворила, что на исповедь тебе понадобились бы годы.

— По-моему, ты преувеличиваешь.

— Преувеличиваю? — Валентина выдавила сухой смешок. — Ты больная. Извращённая садистка. Тебе нравилось мучить нас, когда мы были детьми. Я не знаю, что появилось раньше: твой религиозный бред, который толкал тебя на преступления, или ты уже потом попыталась оправдать свои деяния больной верой?

— Ошибаешься.

Диван скрипнул: Андреа переместила вес тела и наклонилась к ней.

— Во-первых, я не религиозная фанатичка. Я не Стелла. Вот она верила во всю эту чушь — непорочное зачатие, воскрешение, превращение воды в вино и чёрт знает во что ещё. Это у неё от отца. Типичный громила — что дома, что в пивной. Нарцисс, будто сошедший со страниц учебника для закрытых психлечебниц. Снаружи — респектабельный академик. Внутри — гниль, как у рыбы, которую на солнце доедают личинки. Подонок. Это он придумал календарь покаяния и опробовал его на собственной дочери.

Голос Андреа изменился — стал ниже, грубее.

«Эти ваши размякшие адвент-календари лишены всякого смысла, Стелла. Спаситель родился, чтобы нас спасти. Но того, кого каждый день одаривают, спасать не надо. Если ты хочешь по-настоящему подготовиться к рождению Иисуса Христа, ты должна страдать двадцать четыре дня — до самого Сочельника. А не получать шоколадки и пряники».

Андреа откашлялась, возвращаясь к своей обычной манере речи.