Я набивала себя всем подряд. Неважно. Продиралась сквозь второстепенное, незначительное, с одержимостью выискивая золотые крупицы смыслов.

Сегодня все иначе. Текст расцветает под пальцами либо же меркнет – балансируя между изысканным наслаждением и непостижимой скукой. Собственно, настоящие тексты не нуждаются в чтении. Они читают себя сами, живут вполне самодостаточной жизнью.

Иногда мне хочется оказаться там, в тени тутового дерева. У него нет точного места на карте, места постоянной прописки. Оно, это дерево, растет, где ему заблагорассудится. Но всегда найдется тот, кто укажет дорогу к нему.

Наука и жизнь

Был такой персонаж у чудесного польского карикатуриста Збигнева Ленгрена. Профессор Филютек. Возможно, кто-то еще помнит номера польского журнала «Пшекруй» и советского «Наука и жизнь» – последний, кстати, прочитывался от корки до корки, и чем непонятней, тем слаще, как вы понимаете, – понятие божественного успешно заменяла эта самая наука, ну а сам бог существовал в виде комичного-гневного старца в ночной сорочке – из толстенного тома Жана Эффеля, и потому к богу отношение было не вполне серьезное. Вот наука – это совсем другое. Наука объясняла многие непонятные вещи, и хотя по мере нарастающего напряжения в голове (после пролистывания журнала) эти самые непонятные вещи так и оставались непонятыми или понятыми не окончательно, но это сладкое чувство… посвященности в тайны мироздания, в святая святых и, как итог, сюрприз в виде незадачливого, наивного и доброго профессора Филютека на последней странице…

Я до сих пор не понимаю, что такое электричество, как взаимодействуют атомы и нейроны, и я не очень хорошо представляю, как на самом деле выглядит Господь Бог. Многолетняя подписка на «Науку и жизнь» (а также «Юного натуралиста», «Химию и жизнь», «Науку и религию» и прочая) не сделала меня отличницей или медалисткой. Даже хорошисткой я могла бы назвать себя с некоторой натяжкой. Наверное, из-за глупой привычки поспешно пролистывать серьезные книги – с тайной надеждой: а вдруг?

Я скучаю по Филютеку. Тоскую по толстым пыльным стопкам «Науки и жизни», по гневному старику в белой сорочке, по сладкому яблоку познания, – порой кажется, стоит заглянуть под нижнюю полку – и под толстым слоем пыли обнаружатся следы рассеянного профессора и еще много всякой всячины – недоперечитанного, недопросмотренного, недоигранного, недопережитого.

Речь пойдет о любви

У нее черный ребенок! Посмотрите, у нее черный ребенок!

В темнокожего малыша, как вы понимаете, я не могла не влюбиться. Причем молниеносно, с ходу.

К счастью, телевизионные программы не могли похвастать разнообразием, и потому долгими зимними вечерами я вновь и вновь припадала к маленькому черно-белому экрану «Волхова» – да и нужен ли был цветной, когда вот он, черный прекрасный ребенок и ослепительно белая мать, – а что еще, спрашивается, что еще необходимо для полного счастья?

Полное счастье представлялось мне дюжиной курчавых мальчишек, совсем как в мультике «Лев Бонифаций», который тоже, представьте, просмотрен был бессчетное количество раз, но от этого абсолютно не утрачивал своего очарования и какой-то угловатой, смешной и трогательной наивности.

Счастье было неразбавленным, ярким, цельным. Мультфильм был только раз в сутки, вечером, перед сном, и это в лучшем, учтите, случае…

А в худшем приходилось терпеть всяких тетенек-чревовещательниц, разговаривающих поросячьими и заячьими голосами, а еще деда Панаса с неизменным «Любы хлопчики та и дивчата».