«У меня есть сын» – вот этот нежный детский голосок (о, сколько боли в нем и невысказанного потаенного счастья). – «У меня есть сын…» – повторяла я вновь и вновь, стоя уже перед зеркалом, пытаясь разглядеть в себе крупицу этого достоинства и красоты. Наверное, еще до конца не понимая, что фраза эта – простая, на первый взгляд, окупает все и вся – она, именно она – венец, и гордость, и смысл всей твоей, в общем-то, обыкновенной жизни, в которой ты, как все, родившись, вырос, пошел в школу, прятал дневник, влюблялся, грыз ногти, плакал от неразделенной любви, ходил в походы, сдавал экзамены и нормы ГТО…

И вдруг это, библейское совершенно. Из других, знаете ли, миров. Сводящее на нет все прочие достижения. Альфа и омега. Как «в начале было слово». Так в начале был спектакль и чудный дрожащий голос из динамика возвестил миру о главном.

Когда деревья были большими

Куда все подевались, однако? Сегодня абсолютно не с кем сыграть в этого самого выбивного. А знаете, что важно в этой игре? Нипочем не догадаетесь. Важно вот что.

Во-первых, напротив вас – в шеренге должен быть Тот самый мальчик. Ну, вы понимаете. Он должен сверкать глазами и ждать именно вашего удара.

А вы, повизгивая и придерживая руками ужасно короткое (и о чем только родители думают – партия соседки) платье, должны пристально смотреть на него. Тогда все получится.

Иногда, сознаюсь, платье мое казалось мне недостаточно коротким. И тогда я стремительно неслась в подъезд и там уже придавала своему туалету законченный вид. Чтоб безошибочно, наповал.

Для этого существовали специальные приспособления. Собственно, их было два: первое – резиночка, ею я фиксировала платье до необходимого мне предела. Второе – плотная ткань, похожая на бинт (и где я ее раздобыла?), – служила фиксатором того, чего еще не было практически, но теоретически – я знала, что оно уже есть и время от времени с волнением наблюдала в зеркале… В общем, то, чем гордятся девушки и взрослые женщины, казалось мне стыдным, безобразным, уродующим. Оно смущало меня и тревожило. И потом, если мяч все-таки попадал в грудь… то она, эта самая гипотетическая грудь, была надежно защищена двойным слоем плотной ткани.

Так что игры нашего детства были волнующими, прекрасными – до самых сумерек длились они, и даже после того, как солнце опускалось за крыши стоящих плотно друг к другу домов, мы не прекращали.

Да, того самого мальчика из шеренги напротив звали Илья. У него была непереносимой красоты мама – настоящая Анна Каренина (куда там всем актрисам) – с такими темными, горячими глазами-маслинами, – точно такие были у сына и у ее мамы, вечно тревожной дамы с манерами (помнится, она носила шляпу-пирожок и митенки). Бабушка Ильи немножко картавила, картавила мама (ах, каким глубоким, волнующим, низким был ее голос) – картавил и сам Илюша. И картавость эта легкая казалась мне бесконечно обаятельной. Я влюблялась безудержно – то в маму, то в сына, – в бабушку мне было влюбиться несколько сложней.

Когда игра заканчивалась, все разбегались по домам, мы с Илюшей еще долго висели на заборе (короткое платье здесь было весьма кстати) или, водя пальцами по мутному толстому стеклу, сидели на подоконнике в подъезде (особенно способствовали этому бурные майские и июньские ливни) и говорили о…

О книжках говорили мы, о чем же еще.

Поединок

Я помню ощущение бесконечного счастья – в старом подольском доме, – когда выуженные из пристенного закутка несколько тяжелых тускло-зеленых томов Куприна еще сулили блаженство откровения, – и шелест переворачиваемых (с задержкой дыхания) желтоватых листов, и рельефно проступающие тисненые буковки, и запахи – клея, бумаги, выстроенных рядами книжных полок (все это приметы времени, уходящие вместе с последними читателями подписных библиотек), – уже пролились слезы над белым пуделем, уже прочитаны «Сапсан», «Барбос и Жулька», но впереди «Гамбринус», «Яма», «Поединок», «Суламифь», «Тапер», «Сентиментальный роман», «Кадеты», «Гранатовый браслет», «Жидовка», «Штабс-капитан Рыбников».