В ладони моей абрикос

Дом на окраине

Первые мои шаги по Армении можно было сравнить с приземлением на другую планету. Другая цивилизация, иная материя – шершавая, прочная, лаконичная, – тут и там проступающие, вырастающие из земли символы ее.

Вдруг все во мне, вздрогнув, качнулось навстречу самой себе – будто в одночасье я обрела такое важное для меня знание – из какого, собственно, материала я скроена.

Дорога на рейсовом автобусе из аэропорта в центр. Держусь за поручень, разглядывая (впитывая) все вокруг.

Так вот, оказывается, какие они (мы)… Сколько горящих глаз вокруг, сколько воздетых рук.

Со мной родители, младший брат. Шутка ли, разместить семью из четырех человек в обычной квартире.

Дом на окраине Еревана. Время позднее. На веранде стол, давно, видимо, накрыт. Что бог послал. Задрапированные марлей плоские котлетки, начиненные острой зеленью, по всей видимости тархуном. Ломти пышного хлеба – пури. Пури – белый грузинский хлеб. По утрам его развозит грузовик, и веселая разноцветная гурьба несется вслед за ним с радостными возгласами: пури, пури, пури.

Пури теплый, со вздымающейся румяной корочкой – воистину царский гость! А вот и лаваш, скромная пресная лепешка, сотворенная из муки, воды и щепотки соли. Лаваша никогда не бывает много – и мало не бывает. Во всех видах – свежий, еще дышащий, – подсушенный, хрустящий, – он всегда кстати – до и после любой трапезы. Много зелени, всякой, острой, нежной, в капельках влаги, пробуждающей аппетит в любое время суток.

– Совсем не кушаешь, да? – Молодая женщина с ангелоподобным младенцем на руках, улыбаясь, придвигает тарелку, но мне не до еды и не до впечатлений, – поздний и долгий полет (впервые в жизни), который завершается здесь, в небольшой боковой спаленке, на пышной хозяйской кровати, которую уступили гостям. Где будут спать они сами, неясно, но сил на понимание этого важного момента нет, глаза сами собой закрываются. Переступаю через спящих вповалку, разметавшихся на полу детей. Они ничем не прикрыты, в комнате жарко, как будто натоплено, – из тьмы проступают раскинутые смуглые руки, ноги, белые трусики, всклокоченные головы, – кажется, их трое или даже четверо. Утром они окажутся девочками. Одна и правда смуглая, лет семи, с дерзкими из-под небрежной мальчишеской челки глазищами, – ручки-палочки, исцарапанный нос, сбитые колени, – маленькая разбойница, да и только.

Следующая, младшая, отчаянно синеглазая, тоже стриженная под мальчика, но такая девочка, нежная девочка, вылепленная Творцом столь тщательно, столь вдохновенно, – вот нежная ложбинка на затылке, вот пшеничного цвета завиток на макушке, вот смущенная полуулыбка из-под золотых ресниц. Еще одна, помладше, тоже девочка – она капризничает, куксится со сна, требует внимания, но, видимо, с недавних пор его недостает – ведь есть еще мальчик, Давидик, это его я видела вчера на руках молодой женщины, – вот он, венец творения, сын, с распахнутыми в мир глазами, отороченными мохнатыми, завитыми, точно у девочки, ресницами.

Там и сям разбросанные на полу тюфячки – виданное ли дело, дети спят на полу, и мне тут же становится жаль себя, не познавшей этой неслыханной свободы, не ограниченной рамками кровати или раскладушки. Маринэ, Наринэ, Лусинэ.

Вот и все за столом. Солнце, точно огненный шар, выкатывается из-за утренней дымки – оно неумолимо, с ним невозможно договориться, не потому ли так темны комнаты и плотно опущены шторы, плач и агуканье младшего доносится откуда-то из глубины, из дневных комнатных сумерек.

Разноцветные тюфячки, пестрые стеганые одеяла, все собирается, складывается, точно еще один дом – ночной внутри дневного, – та скорость, с которой сотворяется ночной мир, ошеломляет и приоткрывает завесу, – эти дети, спящие вповалку на полу, эти руки в неустанной заботе, эти бережно прикрытые тряпицей ломти подсушенного хлеба, эта скатерть, готовая в любой момент развернуться навстречу ночному гостю – не случайны.