Не меркнет это воспоминание, этот кадр, исполненный света. Я видела его не единожды. В каждый свой приезд я видела ее. Под разными именами. В разном обличье. Великую тайну, великую красоту. Проступающую в детских лицах, в стариковских морщинах, в лучащихся глазах.

Я вижу ее, эту девочку четырнадцати лет, хранительницу генофонда и надежды на возрождение. Ее рано поблекшую мать, ее отца, возможно, зеленщика из ближайшей овощной лавки, либо водителя того же автобуса, либо…

Я вижу исполненных достоинства стариков, прижимающих к себе ангельских младенцев. Да, многое видели, многое пережили. Ничего не забыли. Но как заразителен смех ребенка, как неизбежна весна, как закономерно чудо новой жизни. Оно над всем, вопреки всему, оно превыше скорби, оно идет вровень с памятью, заглушая остроту боли.

Если бы я играла на виолончели, что бы я сыграла? Возможно, тему молчания. Или изгнания. Или великого одиночества последнего армянина. Последнего, кто абсолютно точно знал, о чем он молчит.

В ладони моей абрикос

Собственно, тогда оно и счастьем не считалось. Какое счастье, помилуйте! Мы с Ритой на балконе спали, хотя и это не спасало от жары. Ну как спали – трепались, конечно, всю ночь напролет, – о чем? – о мальчиках, само собой, – о чем же еще.

Волны жара накатывали и отступали, но и мы не сдавались, – на балкончике этом ветхом, заваленным всяческой утварью, растянуться в свое удовольствие было не так-то и просто, – вот и сидели мы, скорчившись, – Рита, крепенькая, ладная, круглоголовая, упрямо-курчавая, с роскошными газельими глазами, вытянутыми к вискам, – интересно, где она сейчас, эта чудесная девочка, бредившая непременным замужеством, – вай, джана, мне двадцать один, еще год-два – и все, старая дева, – поджав под себя толстенькие ножки, она весело отправляла в рот какие-то засахаренные сладости, – ну и я не отставала, хотя в запасе у меня до обозначенных Ритой сроков имелись год-два.

Замужеством я еще не бредила, но вынашивала бремя будущих терзаний, упивалась прошедшими, смаковала настоящие – в то ереванское лето любви было через край, и звалась она Лилит, – впрочем, я писала о ней неоднократно, и думала часто, вспоминая густую синеву дилижанских ночей, – в начале была Лилит, и в конце была она же, и потому в эту последнюю ереванскую ночь я не без снисходительности слушала степенные речи смешливой рассудительной Риты – полная противоположность того, о чем грезилось мне.

За стеной на низком топчане, застеленном жестким паласом, ворочалась сухонькая Ритина бабушка, – время от времени она подавала голос – или же зевала – долгим таким старушечьим зевком, отчего мы с Ритой прыскали и зажимали рты ладонями, – там, в духоте старого ереванского дома, не было места нашим дерзким мечтам, – сверкнув в темноте смуглыми пятками, уносилась Рита за порцией орешков, гяты, персиков, оставив меня наедине с душистым небом, – что вы знаете о ереванской ночи, о бесконечности ее, безразмерности, – не это ли признак очевидного счастья, – все еще было впереди, и суматошная беготня по раскаленным улицам, и такси, забуксовавшее в пробке, – собственно, весь центр города представлял собой одну сплошную пробку, – причина проста: «Арарат» – «Динамо» (Киев) – тут и там толпы жестикулирующих страстно мужчин – воздетые руки, локти, носы, небритые скулы, профили, повернутые друг к другу, – куда бы мы ни сворачивали, всюду упирались в жестикулирующий тупик, – помню отчетливо струйки пота, стекающие между лопатками, отчаянные глаза водителя в зеркальце, – еще одна попытка прорваться сквозь гудки, междометия, зной, – все это будет завтра, а пока – мелькающие Ритины пятки, топот крепеньких ног, гигантское блюдо с персиками, – что знаете вы о персиках, если вы не были в Ереване той самой ночью (уже щебечут птицы, брезжит полоска рассвета, но кто уснет в такую жару, разве что забудется на пару минут над надкушенным персиком, потянется за абрикосом – с дерева, которое тут же протянет ветви, отягощенные плодами).