Из комнаты доносился счастливый смех, а утром все возвращалось на круги своя – спички, чайник, вода, спички.

* * *

По странному стечению обстоятельств жизнь моя пересеклась с Мусиной в салоне авиалайнера компании «Эль-Аль».

Женщину с документами на имя Марии Эфраимовны Гольдберг сопровождали две немолодые сиделки. Вполголоса они переговаривались о чем-то за моей спиной, время от времени хватая разбушевавшуюся старуху за тощие руки. Со странным упорством эти самые руки тянулись с обеих сторон, не давая насладиться первым путешествием в страну молока и меда.

Сохнутовский паек был проглочен наспех и долго стоял комом в горле, а за спиной моей возмущенно чирикала седовласая девочка с плаксивым лицом. Обернувшись, я встретилась с нею взглядом: глаза были абсолютно осмысленные, как будто обладательница их что-то пыталась сказать, о чем-то предупредить, но растеряла нужные слова.

Хотелось рвануть на себя наглухо задраенное окошко и оказаться где-нибудь на Крите, но самолет благополучно долетел до места назначения, потому что история Муси Гольдберг должна была завершиться на земле предков, в глухом ближневосточном городишке на севере страны, среди таких же, как она, плаксивых мальчиков и девочек ее года рождения, – так было записано в одной таинственной Книге, которой никто никогда не видел, – уверена, там есть и мое имя, может, именно вам посчастливится найти его, как знать, как знать, – куда бы ни вели следы, они приведут вас туда, где вы должны оказаться, и никто не сможет встать на вашем пути.

Лимпопо

Как же, – говорят они, – вот же, мы все у тебя практически рядом – только протяни руку и включи – видишь, – кнопочка? здесь – включи, а здесь – выключи, – весь мир как на ладони, – то ли дело раньше, раньше действительно было хреново – дальше вот этой вот табуретки и косо вкрученной лампочки вообще ничего…

А теперь – красота! сколько угодно – хоть всю жизнь, – неважно видно, говоришь? слышно? говорить надо вот сюда, в этот глазок, а смотреть – туда, главное – не перепутать: говорить – сюда, а смотреть…

Главное, говори. Нет, говорить обязательно надо. Что-нибудь. Иначе смысла нет. Почему ты молчишь? Нечего сказать? Слишком много? Не знаешь, с чего начать? Да, всего не расскажешь, а то, что расскажешь, это же только так, одна видимость.

Ну, не можешь говорить – смотри. Говорить будет он. Что, тоже молчит? Молчит и просто смотрит?

Ну да, это же не допотопный телефон, в котором каждая минута бешеных денег стоит. Вот и кричишь-надрываешься в трубку: как ты? Что у вас? У нас все хорошо! Повтори, не слышно! Все хорошо, говорю, все хорошо! Не волнуйся, все здесь. Муся, Таточка, да, все дома. Все дома, говорю! Все еще молчит? Ну, я не знаю. Спроси о чем-то. Ты и так все знаешь? Откуда, вы же столько не виделись. По глазам, говоришь? Седой?

Расскажи смешное. Разряди обстановку. Что-то глупое, из детства. Про клоуна. Помнишь клоуна? Пит, кажется. На палец надевалась голова. Глупая деревянная голова с застывшей улыбкой. Когда переезжали, закатилась куда-то, в угол, там и осталась. Такая глупая голова.

А, вот еще. Дверь помнишь? Краску. Зеленую, да, ядовитую-зеленую, как какое-нибудь Лимпопо. Ее было много, полведра, и ты весь день красил, красил, без передышки, чтобы сюрприз. Порадовать чтобы. Пока с работы не пришли. Еще саночки стояли, прислоненные, с обледеневшими полозьями, надо было ждать, пока все оттает, стечет лужицей по ковролину.

Счастье, говоришь? Ну да, счастье. Не говори про это, держи в себе. Альбом с марками, глупые мелочи на полке, щетка для обуви, стопка квитанций. Еще зимой пахло, елочным базаром, хвоей. От хвои следы на снегу. Как куриные лапы.