– Я жажду этого больше всего на свете, – ответила она.

Он заглянул ей в глаза, взгляд его пронзил ее насквозь.

Наконец, после долгой паузы, он снова заговорил:

– Либо ты настолько вошла в роль, что для настоящей Арран Хэндалли просто не осталось места, либо ты и в самом деле так думаешь. Так или иначе, мне незачем оставаться здесь.

Арран в восхищении наблюдала за тем, как Гамильтон собирал одежду. Даже не побеспокоившись о том, чтобы одеться, он вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

«Замечательный выход», – подумала Арран. Актер ниже классом не удержался бы от искушения бросить на прощание какую‑нибудь фразу. Но только не Гэм – так что теперь, если Арран поведет себя соответственно, эта гротескная сцена станет гениальнейшим финалом всей петли.

Поэтому она продолжала играть: сначала бормотала, каким ужасным мужчиной оказался Гэм, затем начала гадать, вернется ли он.

– Надеюсь, что вернется, – сказала она и разрыдалась, причитая, что жить без него не сможет. – Прошу тебя, Гэм, вернись! – жалобно простонала она. – Прости, что отказала тебе! Я очень хочу выйти за тебя замуж!

И тут она посмотрела на часы. Без малого полдень. Слава Матери.

– Но время пришло, – сказала она. – Пора идти в Сонные Залы. Сонные Залы! – В ее голосе промелькнула новая надежда. – Вот оно! Я пойду в Сонные Залы! Годы пролетят, как одно мгновение, а когда я вернусь, он будет здесь, будет ждать меня!

Эта напыщенная речь продолжалась еще несколько минут, после чего Арран набросила халат и быстро, легкими шажками побежала по коридору к Сонным Залам.

В лаборатории сканирования мозга она завела веселую беседу с одной из служительниц.

– Он будет ждать меня, – говорила она, улыбаясь. – Все будет хорошо. – На голову опустился шлем, но Арран продолжала болтать:

– Как вы думаете, стоит надеяться? – спросила она у женщины, которая осторожно снимала с нее шлем.

– Надежда умирает последней, мэм. Все люди на что‑то надеются.

Арран улыбнулась, затем встала и подошла к спальному столу. Она не помнила, что случится дальше, хотя знала, что не раз подвергалась процедуре ввода сомека. Вдруг ей пришло на ум, что на этот раз она сможет посмотреть петлю и увидеть собственными глазами, что происходит, когда в вены человека вливается сомек.

А поскольку она не помнила, что происходит после сканирования мозга, то ничего подозрительного не заметила, когда служительница Сонных Зал всего лишь на миллиметр вонзила иглу в ее ладонь.

– Ой, она такая острая, – произнесла Арран, – но я рада, что это ничуть не больно.

И вместо жаркой боли сомека на нее накатила ленивая дрема. Засыпая, она шептала имя Гэма. Шептала его имя, а про себя проклинала на чем свет стоит. «Он, может быть, и великий актер, – говорила она себе, – но за такие штучки мне следовало бы голову ему оторвать. Ничего, зато театры будут забиты до отказа». Зевок. И она заснула.

Съемки велись еще несколько минут, пока служители копошились в своих инструментах, производя непонятные – а на самом деле и ненужные – действия. Наконец они отступили, как будто бы закончив, и на столе осталось лежать обнаженное тело Арран. Условная пауза для петлекамеры, чтобы отснять заключение, а затем…

Прозвучал звонок, двери отворились, и в лабораторию, заливаясь довольным смехом, влетела Триуфф.

– Да, вот это петля, – приговаривала она, снимая с ноги Арран камеру.

Когда Триуфф ушла, служители ввели в руку Арран настоящую иглу, и раскаленный металл потек по ее венам.

Даже в глубоком сне Арран почувствовала боль и закричала в агонии, пот липкими струйками хлынул на стол.