– Вечность – это слишком долго, – ответила она. Эта фраза всегда производит впечатление.

– Я серьезно, – продолжал он. – Выходи за меня замуж. За все эти годы мы собрали чертову кучу денег. Наши жизни будут принадлежать нам одним, и мы никого в них не пустим. Выбросим петлекамеры к черту. – Сказав это, он постучал по камере, прикрепленной к ее бедру.

Арран аж застонала про себя. Опять начинается. Конечно, зритель не поймет, что хотел сказать этим жестом Гэм – компьютер, отвечающий за создание петли, запрограммирован таким образом, чтобы автоматически удалять изображение камеры из голокартины. Зритель ее просто не видит.

А теперь Гэм чуть ли не пальцем тычет в объектив. Чего он добивается, хочет, чтобы она сорвалась? Друг, тоже мне.

«Ладно, будем играть по твоим правилам».

– Нет, я не пойду за тебя замуж, – сказала она.

– Прошу тебя, – взмолился он. – Неужели ты не видишь, как я люблю тебя? Все эти самцы, которым платят за то, что они занимаются с тобой любовью, – ты ведь им абсолютно безразлична, им наплевать на тебя. Ты для них – просто возможность сделать деньги, сделать имя, нажить богатство. Но мне не нужны деньги. У меня есть имя. Мне нужна ты одна. А я подарю тебе себя.

– Очень миленько, – холодно процедила она, встала и направилась в сторону кухни. Часы показывали полдвенадцатого. Они проспали все утро. Она еле сдержала невольный вздох облегчения. В полдень она должна быть в Сонной Зале. Через каких‑то полчаса с этим фарсом будет покончено. Все, пора переходить к развязке.

– Арран, – не отставал Гэм. – Арран, я серьезно. Я не играю!

«Да я уж поняла», – подумала про себя Арран, но вслух этого не сказала.

– Ты лжешь, – вместо этого выпалила она.

– Но с чего мне лгать? – Он недоумевающе посмотрел на нее. – Разве я не доказал тебе, я‑то говорю чистую правду? Что я не играю?

– Не играешь… – фыркнула она (соблазнительно, как всегда соблазнительно. «Не забывай о роли», – напомнила она себе) и повернулась к нему спиной. – Не играешь…

Ладно, коли мы заговорили напрямоту, отбросили всякое притворство и лицемерие, я тоже кое в чем тебе признаюсь.

Знаешь, что я о тебе думаю?

– Что? – спросил он.

– Я думаю, ты самая грязная дешевка, что я когда‑либо видела. Заявился сюда, заставил меня поверить в твою любовь, а сам тем временем использовал меня! Да ты хуже всех!

– Я даже не думал использовать тебя! – воскликнул он.

– Хочешь жениться на мне? – продолжала насмехаться Арран. – Ну, женишься, а дальше что? Что, если бедная девочка действительно выйдет за тебя замуж? Что ты будешь делать? Запрешь меня в этой квартирке навечно? Разгонишь всех моих друзей и подруг, всех моих…, о, ведь ты заставишь меня расстаться со всеми любовниками! Меня любят сотни мужчин, но ты, Гамильтон, ты хочешь обладать мной вечно, владеть мной единолично! Вот удача‑то тебе выпадет! Никто другой не посмеет больше взглянуть на мое тело, – сказала она, поводя бедрами так, чтобы заставить зрителя забыть обо всем и приковать все взгляды к своей пышной плоти. – Ты один, и никто больше. И после этого ты заявляешь, что вовсе не хочешь использовать меня!

Гамильтон подошел ближе, попытался обнять ее, пробовал умолять, но она только еще больше выходила из себя.

– Не трогай меня! Убирайся отсюда! – кричала она.

– Арран, не может быть, чтобы ты действительно хотела этого, – тихо сказал Гэм.

– Я жажду этого больше всего на свете, – ответила она.