Герман молча следил за его действиями и гадал, что же сейчас произойдет. Но успокоительное продолжало твердить:

«Что бы там ни произошло, мне плевать», и Герману действительно было плевать.

– Все, Италия погибла? – тихо спросил он.

Дун заулыбался еще шире.

– Ты так молод, – сказал Дун. А затем, абсолютно неожиданно, так что Герман не успел даже отстраниться (да и наркотик мешал ему сопротивляться), юноша вытянул руку и легонько коснулся лба Германа. Сухими пальцами Дун провел по незаметным морщинкам, которые только начали появляться. – Ты так молод.

Неужели?! Хоть он и не любил вспоминать о годах, Герман попытался подсчитать, сколько уже прожил. Впервые он принял сомек – что, семьдесят лет назад? В среднем один год он проводил на поверхности и четыре Спал, это означало, что с тех пор, как он впервые принял наркотик, этот дар вечной жизни, для него минуло всего семнадцать лет субъективного времени. Семнадцать лет. И все они были посвящены Италии. Но все же…

Семнадцать лет – это еще не вся жизнь. Субъективно, сейчас ему даже сорока нет. Субъективно, он может начать снова. У него в запасе долгие года субъективного времени – он вполне успеет возвести империю, которую даже Дун не сломит.

– Но ведь ничего не получится, да? – невольно спросил Герман, как бы продолжая собственные мысли.

Но Дун понял его.

– Я научился всему, что тебе известно о строительстве, – сказал он. – Но, дед, тебе никогда не понять то, что я узнал о разрушении.

Герман бледно улыбнулся – успокоительное еще действовало, и улыбнуться по‑другому он просто не мог.

– Да, эту область я обходил стороной.

– Результат всегда один и тот же. Как бы ты ни строил, как бы ни была прекрасна страна, построенная тобой, рано или поздно, с моей помощью или без нее, она все равно падет. Но уничтожь ее тщательно, продуманно, не упуская самой малейшей детали, и руины навсегда останутся руинами. Никогда ей не восстать из пепла.

Благодаря наркотику ярость и ненависть Германа обратились в жалость и мягкую печаль. Когда он мигнул, с ресницы скатилась слеза.

– Италия была прекрасна, – сказал он.

Дун кивнул.

Когда слезы начали ручейками стекать на подушку, Герман сквозь всхлипы выдавил:

– Зачем это было тебе?

– Я практиковался.

– Практиковался?

– Я намереваюсь спасти человечество.

Успокоительное не помешало Герману улыбнуться такому объяснению.

– Да, неплохая тренировочка вышла. И что же ты теперь собираешься уничтожить, после Италии‑то?

Дун ничего не ответил. Он подошел к окну и выглянул наружу.

– Знаешь, что сейчас происходит за твоим окном?

– Нет, – промямлил Герман.

– Крестьяне давят оливки. Везут продукты во Флоренцию. Неплохой пейзаж, дед. Весьма пасторальный.

– Там у них весна? Или осень?

– Кто знает? – спросил в ответ Дун. – Мало осталось людей, которые бы помнили такие подробности. Всем остальным нет никакого дела до этого. Каждая планета Империи может по желанию устанавливать себе время года, а на Капитолии вообще нет ни лета, ни зимы, ни осени, ни весны. Мы покорили Вселенную. Империя могущественна, и даже жалкие нападки врагов – не более чем комариные укусы для нас.

Слово «комар» ничего не значило для Германа, но он был слишком слаб, чтобы спрашивать.

– Дедушка, понимаешь, Империя стабильна. Может быть, она не так совершенна, как Италия, но она сильна и стабильна. Кроме того, у нее в распоряжении имеется сомек, который дает элите общества возможность прожить десятки веков.