– Ты что, псих?

Тогда он отрицательно помотал головой, но сейчас‑то он понимал, что она сказала чистую правду. Вот этими вот руками он задушил собственную мать.

Вой сирены, доносящийся с территории госпиталя для душевнобольных, внезапно стих. Охваченный смертельным отчаянием, Линкири свернулся в маленький комочек, про себя молясь Господу, чтобы тот обратил его в куст. Только его все равно бы нашли. На этой планете кусты не растут.

– Что ты нарисовал? – вспомнил он вопрос Зэд и расплакался.

Его больно ужалило какое‑то насекомое, и он брезгливо стряхнул тварь с руки. Боль привела его в чувство. Что он здесь делает?

«Что я здесь делаю?» – подумал он. А затем вспомнил, как бежал из больницы, как мчался сквозь марево городского смога к периметру – он так стремился туда, потому что периметр был единственной его надеждой, за забором он будет в безопасности. Детские годы он помнил смутно, но боязнь открытых пространств въелась в него навечно.

Мать не раз грозила ему тем, что если он не съест ужин и вообще будет плохо себя вести, то ваки заберут его и сожрут.

– Вот только попробуй еще ослушаться меня, сразу снесу к вакам. А я тебе уже рассказывала, что они первым делом отгрызают у маленьких мальчиков.

"Извращенка чокнутая, – в миллионный раз подумал Линкири. – По крайней мере, по наследству это не передается.

Или все‑таки передается? По‑моему, я бежал не откуда‑нибудь, а из больницы для душевнобольных".

Он совершенно запутался. Одно он знал точно – там, за забором, он будет в безопасности, и плевать ему на всяких ваков, в госпитале он оставаться не мог. Ведь он убил собственную мать. И не раз во всеуслышание заявлял, что ничуть не сожалеет об этом, а только рад. Когда до врачей наконец дойдет, что он вовсе не безумен, что он находился в здравом уме и твердой памяти, когда убивал свою мать прямо на центральной улице Пампас‑Сити – ну, в общем, его ожидает смертный приговор.

«Живым я не дамся».

Колючая проволока терзала его плоть, беспощадно разрывая кожу, а электричество, пропущенное по верхним рядам, свалило бы корову. Но он держался и продолжал лезть – тело его содрогалось от ударов тока. Он перелез через стену и бессильно обвис на колючках; наконец его рубаха не выдержала и порвалась. Оглушенный падением, он распростерся на земле; по вечернему небу прокатился вой еще одной сирены, на этот раз сигнал тревоги раздался совсем рядом.

«Я сам выдал свое местонахождение, – подумал он. – Идиот чертов».

Дрожа всем телом от недавних ударов электрическим током, он поднялся и, пошатываясь, бесцельно захромал в высокую траву, которая начиналась в сотне метров от ограды.

Солнце коснулось горизонта.

Трава была жесткой и острой.

Дул холодный, пронизывающий ветер.

Рубашки он лишился.

«Ночью я замерзну до смерти. Умру от истощения». Но какая‑то частичка его, вечно злорадная, презрительно хмыкнула: «Ты заслужил это, матереубийца. Ты заслужил это, Эдип».

Да нет, ты все перепутал, ведь Эдип убил отца, а не мать, верно?

– Послушай, да это же ты меня нарисовал! – воскликнула Зэд, увидев результаты его упражнений с акварелью. – Замечательный рисунок, только я не блондинка.

Он посмотрел на нее и сам удивился – с чего он взял, что она блондинка?

От воспоминаний его отвлек какой‑то странный звук.

Он не понял, что это было, не заметил, откуда именно этот звук раздался. Он остановился и замер, прислушиваясь.

Внезапно осознав, где находится, он обнаружил, что его руки, живот и спина сплошь покрыты крошечными порезами, из которых сочится кровь. Местная трава. К обнаженному телу прилипли жуки‑кровососы; передернувшись от отвращения, он смахнул их с себя.