Пестель усмехнулся:

– Вы что, всерьез верите в силу гласности?

– Зачем же так серьезно? Просто мне хочется вам помочь, и я могу вам помочь, вот и все. – Наташа задумалась. – Впрочем, если вы боитесь, что публикация этих документов и вам тоже принесет вред, тогда, конечно…

Пестель закурил:

– Дело не в этом. Эпоха гласности, Наташ, кончилась: слышимость подвела. Сегодняшняя пресса – это разносчик слухов, создатель кумиров на пустом месте, что угодно – только не борец. Для серьезной борьбы есть другой путь, куда более эффективный.

– Вы знаете какой?

– Конечно. Есть одно оружие, которое никогда не подводит, используя которое невозможно промахнуться. Это деньги… – Пестель отхлебнул кофе. – Мне так смешно, когда говорят о национальной идее в России, ей-богу. Да есть уже эта идея формулируется просто: деньги. Как уничтожить Саморяда? Легко. Перекупить несколько государственных человек, которые перестанут закрывать глаза на то, на что они закрывали их раньше. И тогда они внимательно вчитаются в те документы, которые я им предоставлю, и сделают правильные выводы… Вот так все просто.

– У вас нет денег? – с искренним удивлением спросила Наташа.

– Да нет, с деньгами у меня все очень хорошо. Я же работал с Саморядом. Беда в том, что документы находятся в таком… как бы это сказать?.. сложном месте, и я пока совершенно не понимаю, как их оттуда можно достать.

– А вы расскажите мне, и я обязательно что-нибудь придумаю. Уверяю вас. Колитесь! – Наташа пыталась изображать радость.

Получалось кокетство.

Пестель поднялся и попытался обнять Наташу. Она выскользнула:

– Расскажите, расскажите.

Пестель снова сел. Смотрел удивленно:

– Наташенька, я и так излишне нагло пользуюсь вашим добрым ко мне отношением.

Хотел еще что-то добавить, но не стал.

Сидели молча. С улицы раздавались крики пьяных: в Москве была ночь.

Вдруг Наташа опять расхохоталась.

– Что такое? – удивился Пестель.

– Какие мы с вами дураки, Павел Иванович! Мы вас так долго будили, а на дворе-то ночь. Ну, не абсурд? Будить человека в два часа ночи? Спали бы себе, да и все. Чего же вы теперь делать-то будете?

– Думать, – совершенно серьезно ответил Пестель.

– Ну, если вы не хотите рассказывать мне ничего интересненького, я вам постелю на кухне – лежа думать приятней, согласитесь. А сама, с вашего позволения, пойду спать. Завтра – трудный день: допрос в прокуратуре. Кстати, у вас тоже.

Наташа только легла, а уже медленно и застенчиво открылась дверь ее комнаты.

Пестель вошел. Сел на край кровати.

Наташа натянула одеяло до подбородка, привстала.

Пестель протянул к ней руки, погладил по лицу.

Наташа отстранилась:

– Паша, Пашенька, дорогой мой, ты пойми… Ты мне очень нравишься, очень. Правда. Но я не могу.

– Почему? Мы ведь взрослые люди.

Было темно. В свете уличных фонарей, долетавшем в квартиру, два человека казались неясными, блеклыми, готовыми вот-вот растаять тенями.

Наташа говорила тихо, но темпераментно – ей ужасно не хотелось обижать Павла Ивановича.

– Я не могу тебе всего объяснить, Паш. Не требуй от меня. Не могу. Дело не в тебе, дело во мне…

Боже мой! Ты можешь жить здесь столько, сколько тебе надо. Я хочу помогать тебе всем, чем могу, и это будет для меня большая радость.