– Замолчите!

Теперь голос раздавался опять где‑то неподалеку и все приближался.

– Ну, тогда прикончи меня. Все равно ты останешься рогатым ослом, каким и был. Разозлившись, ты не добавил себе достоинства. Все это чушь – кельты, египтяне, греческие цитаты, великая латынь. Ты все равно не мужик и никогда им не был.

Внезапно пронзительный до боли в глазах свет залил темный бар. Напротив себя Тойер увидел Людевига с болезненной гримасой на лице. Ножки барного табурета, опрокинутого комиссаром, заклинили колеса инвалидного кресла. Жрец тьмы застрял и не мог сдвинуться с места; прибор ночного видения валялся тут же на полу. Так что штудиенрат и сам в конце разговора лишился возможности видеть, и тогда вся эта тьма перестала его забавлять. На коленях у инвалида лежал огромный кухонный нож – похоже, дорогой, от дизайнера.

Гаупткомиссар огляделся вокруг. Помещение было голым и грязным; почти половину его занимала длинная барная стойка в форме подковы. На самом ее краю безжизненно повисла женщина. Под ней уже натекла лужа крови. Лейдиг стоял рядом.

– Она еще жива, – негромко сообщил он. Озадаченный Эрвин застыл возле выключателя.

– Слава Богу, я наконец‑то отыскал, где зажигается свет. Так он горит сейчас или нет?

На объяснения с гессенскими коллегами ушло время. Наконец все было позади.

Тяжело раненную Кильманн отвезли в Бенсгейм; врач из отделения неотложной помощи пообещал, что она будет жить. Людевиг сидел в инвалидном кресле, готовый к перевозке. На лбу Тойера красовался белый пластырь.

– Значит, так, Эрвин, – умиротворенно сказал он. – Сейчас тут немного поработают криминалисты, а потом свет можно будет снова выключить.

Мертвые глаза слепца вращались как колеса брички.

– Я и не знал, что тут собирались творить зло. Мне она сказала, что особенная атмосфера моего бара нужна ей для серьезного разговора.

Хафнер глядел на него без всякого сочувствия.

– Этот детский сад во мраке я не стал бы называть баром. – Брезгливо щурясь, он принялся разглядывать этикетки на напитках. – Грушевый сок, персиковый, яблочный. Ага, хлебный… ну, этот еще ничего, хмельной…

– Что я могу поделать… – Эрвин засуетился, нащупывая тряпку, чтобы вытереть липкую лужу на стойке. – Я бы с радостью наливал тут спиртное, скажем, хорошее пиво и все такое. Но эти чокнутые ничего не хотят, кроме соков.

Лейдиг заглянул под стойку и вытащил оттуда грязные картонки.

– Что это такое? Просроченные упаковки от капучино из «Альди»? Вы что, хотите отравить своих посетителей?

– Я слепой и не могу прочесть, когда истекает срок реализации, – нагло огрызнулся бармен. – Теперь я получу замечание? – Последняя фраза прозвучала уже более цивильно.

Бар «Невидимка» выглядел грязным и убогим. Котельная в подвале и то бывает чище. Предмет, недавно так напугавший Лейдига, оказался струнами от рояля. Какой‑то адепт, утомленный мировой мудростью, прикрепил их к стене: может, сам Эрвин? На этой жалкой декорации висели жирные хлопья пыли.

– Здесь вообще когда‑нибудь убирают? – устало поинтересовался гаупткомиссар.

– Кажется, да. Для этого тут и электричество провели. – Эрвин настороженно наклонил голову. – У вас есть претензии?

Штерн печально смотрел на грязный каменный пол: масляные пятна, раздавленная жвачка, два сравнительно свежих окурка «Ревала» – Хафнер уже успел отыскать у входа свою зажигалку. Повсюду валялся мусор, но идентификации поддавались лишь позеленевшие куски кекса.