– Варни! – разочарованно произнесла графиня. – Поговорить со мной? Фи! Но он прибыл с вестями от Лестера – впусти же его поскорей.

Варни вошел в туалетную комнату, где графиня сидела, сияя красотой и всем, что могло к ней прибавить искусство Дженет и богатый, со вкусом сделанный домашний наряд. Но самым лучшим ее украшением были каштановые локоны, каскадом ниспадавшие на лебединую шею и грудь, которая вздымалась от тревожного ожидания, вызвавшего румянец на ее лице.

Варни вошел в комнату в той одежде, в которой утром сопровождал своего господина во дворец, и великолепие этого наряда составляло странный контраст с беспорядком, в какой привела его стремительная скачка темной ночью по плохим дорогам. На лице его отражались тревога и нетерпение, как у человека, сомневающегося в успехе своего предприятия и все же вынужденного сообщить свои новости. Обеспокоенная графиня сразу заметила это и воскликнула:

– Вы с вестями от милорда, мистер Варни? Боже милостивый! Он болен?

– Нет, миледи, благодарение богу! – ответил Варни. – Успокойтесь и позвольте мне перевести дыхание, прежде чем я сообщу вам свои вести.

– Ни вздоха, сэр, – нетерпеливо возразила графиня. – Я знаю ваши актерские повадки. Если у вас хватило дыхания, чтобы добраться сюда, его хватит и на то, чтобы передать поручение, хотя бы в общих словах.

– Миледи, мы не одни, а поручение милорда предназначено только для ваших ушей.

– Оставьте нас, Дженет и мистер Фостер, – сказала графиня, – но будьте в соседней комнате, чтобы я могла позвать вас.

Фостер с дочерью, повинуясь приказу леди Лестер, удалились в соседнюю комнату. Дверь, ведущая из спальни, была затем плотно закрыта и заперта на засов, и Фостер с дочерью остались в тревожном ожидании; Фостер – с суровым, подозрительным; хмурым видом, Дженет – с молитвенно сложенными руками и взглядом, в котором боролись два чувства: страстное желание предугадать судьбу своей госпожи и мольба к небесам о ее безопасности. Казалось, Энтони Фостер догадывался, какие мысли владеют его дочерью, потому что он прошелся по комнате и, взволнованно схватив руку девушки, сказал:

– Ты права – молись, Дженет, молись… Всем нам нужно молиться, а некоторым из нас – особенно. Молись, Дженет, я бы и сам молился, но я должен прислушиваться к тому, что происходит рядом… Быть беде, дочка… быть беде. Прости, господи, нам грехи наши, но внезапный странный приезд Варни не сулит ничего доброго.

Никогда прежде отец не обращал внимания Дженет на то, что происходит в их таинственном доме, и теперь, Она сама не знала почему, его голос казался ей зловещим криком совы, предвещавшим нечто страшное и скорбное. Она в испуге устремила взгляд на дверь, словно ожидая услышать или увидеть там нечто ужасное.

Однако все было тихо, как в могиле; голоса разговаривавших в соседней комнате были так приглушены, что не доносилось ни звука. Вдруг они заговорили быстро, резко, неясно, и вскоре после этого послышался громкий, негодующий голос графини:

– Откройте дверь, сэр, я приказываю вам! Откройте дверь! Другого ответа у меня не будет! – продолжала она, заглушая своими страстными возгласами глухие и невнятные звуки голоса Варни, которые слышались время от времени. – Эй, кто там? – взывала она, сопровождая слова пронзительным криком. – Дженет, подними тревогу в доме! Фостер, ломайте дверь… меня держит здесь предатель!! Берите топор и лом, мистер Фостер, я за все отвечаю!

– Не нужно, миледи, – услышали они наконец голос Варни. – Если вам угодно делать всеобщим достоянием тайны милорда и свои собственные, я вам не помеха.

Дверь распахнулась, и Дженет с отцом устремились в комнату, чтобы скорее узнать причину этих криков.