– В своей лаборатории, – ответил Фостер, – сейчас с ним нельзя разговаривать – нужно подождать, пока пройдет полдень, иначе мы помешаем его важным… нет, что я, следует сказать – его божественным занятиям.

– Эге, он изучает божественность дьявола! – сказал Варни. – Но когда мне нужно видеть его, подойдет любой час. Веди меня в его адское логово.

Сказав это, Варни быстрым, нетерпеливым шагом взволнованного человека последовал за Фостером через полуразрушенные тайные проходы на другой конец двора, где в подземелье, теперь занятом алхимиком Аласко, один из аббатов Эбингдона, интересовавшийся оккультными науками, устроил, к великому соблазну монастыря, лабораторию, где он, подобно другим безумцам тех времен, тратил немало драгоценных часов и денег в поисках философского камня.

Энтони Фостер помедлил перед дверью, которая была изнутри тщательно заперта, не решаясь потревожить священнодействующего мудреца. Но Варни, менее щепетильный, принялся стучать и звать, пока наконец, медленно и неохотно, обитатель этого помещения не открыл дверь. Глаза алхимика были мутны от жары и испарений, распространяемых печью и перегонным кубом, над которым он трудился. Подземелье было завалено самыми разнообразными предметами и причудливой утварью, потребной для его занятий. Злобно и нетерпеливо старик проворчал:

– Что ж, меня вечно будут отвлекать от дел небесных делами земными?

– Адскими, – ответил Варни, – ибо ты как раз ими занимаешься. Фостер, ты нам понадобишься для разговора.

Фостер медленно вошел в лабораторию. Варни запер дверь, и они приступили к тайному совещанию.

В это время графиня металась по своей комнате, и ее прелестное лицо пылало от гнева и стыда.

– Негодяй! – говорила она. – Хладнокровный, расчетливый раб! Но я разоблачила его, Дженет; я заставила змею развернуться передо мной и уползти во всем ее уродстве. Задыхаясь от негодования, я сдерживалась, пока он не обнажил дно своей души, более черное, чем самый темный уголок ада… А ты, Лестер, возможно ли, чтобы ты просил меня хотя бы на мгновение отречься от моих прав на тебя, чтобы ты сам уступил их другому! Нет, это невозможно – негодяй солгал. Дженет, я больше не останусь здесь… Я боюсь его… я боюсь твоего отца… мне больно говорить это, Дженет, но я боюсь твоего отца. А больше всех я боюсь гнусного Варни. Я убегу из Камнора!

– Увы, госпожа, куда и как убежите вы из этих стен?

– Не знаю, Дженет, – сказала злополучная графиня, подняв глаза к небу и скрестив руки, – не знаю, куда и каким образом, но я уверена, что бог, в которого я верю, не покинет меня в моей горькой беде, потому что я нахожусь в руках злодеев.

– Не надо так думать, миледи! Мой отец суров и непреклонен по натуре, он строг в выполнении своих обязанностей, но все же…

В это время в комнату вошел Энтони Фостер, держа в руках стеклянную чашу и небольшой флакон. Выглядел он странно. До сих пор, обращаясь к графине со всем почтением, подобающим ее положению, он не старался или не мог скрыть свой ожесточенный и угрюмый нрав, который, как это обычно для людей такого склада, проявлял в отношении тех, кто волею обстоятельств оказывался в его власти. Но сейчас в нем не ощущалось и тени той суровой уверенности в своей силе, которую он имел обыкновение скрывать под неуклюжими изъявлениями любезности и уважения, подобно тому как разбойник прячет свои пистолеты и дубинку под широким, длиннополым кафтаном. Казалось, что в его улыбке больше страха, чем почтительности, и что он понимает, какое творит зло, убеждая графиню попробовать превосходное зелье, которое должно укрепить ее дух после пережитого волнения. Руки его дрожали, голос срывался, и все его поведение было так подозрительно, что Дженет, несколько секунд стоявшая в оцепенении, глядя на него, вдруг собралась с силами и приняла решение.