– Нужно видеть разницу, сын мой, между тем, что действительно от начала до конца есть зло, и тем, что, являясь злом само по себе, тем не менее преследует благую цель, – ответил алхимик. – Если ценой смерти одного человека можно приблизить счастливую пору, когда мы одним лишь пожеланием сможем достичь любых благ и избежать любых бед, когда болезни, страдания и печаль станут лишь послушными слугами человеческой мудрости и будут исчезать по малейшему знаку ученого; когда все, что считается ныне драгоценнейшим и редчайшим, станет достоянием каждого, кто послушен голосу мудрости; когда искусство врачевания будет забыто и заменено единым всеисцеляющим средством; когда мудрецы станут править миром и сама смерть отступит перед их взглядом, – если этой блаженной поры можно достичь или хотя бы ускорить ее наступление и для этого нужно лишь отправить в могилу слабое, бренное тело человека, неминуемо обреченное гниению, и сделать это немного раньше, чем это сделала бы природа, – какое значение может иметь такая жертва по сравнению с приходом золотого века?

– Золотой век – это царство святых, – все еще с сомнением сказал Фостер.

– Скажи лучше – мудрецов, сын мой, – ответил Аласко, – или скорее царство самой Мудрости.

– Мы обсуждали этот вопрос с мистером Холдфортом на последнем вечернем сборище, но он называет ваше толкование еретическим, ложным и заслуживающим осуждения.

– Он связан путами невежества, сын мой, и до сих пор обжигает кирпичи в Египте или, в лучшем случае, блуждает по бесплодной пустыне Синая. Тебе не следовало бы разговаривать с ним о подобных вещах. Но скоро я представлю тебе доказательство, с помощью которого посрамлю этого злобного священника, хотя бы он состязался со мной, как некогда кудесники состязались с Моисеем пред лицом фараона. Я проведу свой опыт при тебе, сын мой, в твоем самоличном присутствии, и глаза твои узрят истину.

– Правильно, ученый мудрец, – объявил Варни, входя в этот момент в лабораторию. – Если он не верит твоему языку, сможет ли он не поверить собственным глазам?

– Варни! – воскликнул алхимик. – Варни вернулся! Ты уже…

– Сделал ли я уже свое дело – ты это хотел сказать? – отозвался Варни. – Сделал! А ты, – добавил он, обнаруживая не свойственные ему признаки волнения, – ты уверен, что всыпал именно необходимую нам дозу?

– Уверен настолько, насколько человек вообще может быть уверен, когда дело касается таких тонких пропорций, – ответил алхимик, – ведь организмы бывают разные.

– Ну, тогда я ничего не боюсь, – заявил Варни. – Я знаю, ты не подойдешь к дьяволу ни на шаг ближе, чем положено. Ты получил плату за то, чтобы вызвать болезнь, и счел бы бессмысленным расточительством совершить убийство за ту же цену. Что ж, разойдемся по своим комнатам. Завтра увидим, как обстоит дело.

– Как ты заставил ее выпить? – спросил Фостер, содрогнувшись.

– Никак, – ответил Варни, – я только смотрел на нее тем взглядом, какой действует на сумасшедших, женщин и детей. Мне сказали в больнице святого Луки, что у меня как раз такой взгляд, какой нужен для усмирения непокорных больных. Служители осыпали меня похвалами, так что я всегда смогу заработать себе кусок хлеба, если не удастся моя карьера при дворе.

– А ты не боишься, что доза окажется чересчур велика?

– Если так, – заметил Варни, – она только крепче уснет, и это не нарушит моего покоя. Доброй ночи, джентльмены.

Энтони Фостер тяжело вздохнул и воздел к небу руки и глаза.

Алхимик объявил, что намерен большую часть ночи продолжать опыты величайшей важности, и его собеседники удалились на отдых.