– Отец, я сама налью госпоже лекарство, если ей угодно принять его.

– Ты, дитя мое? – испуганно и взволнованно возразил Фостер. – Нет, не ты окажешь миледи эту услугу.

– Но почему же, – настаивала Дженет, – если миледи действительно должна выпить содержимое этой чаши?

– Почему, почему? – нерешительно проворчал домоправитель, но потом, во избежание объяснений, разразился бранью. – Да потому, что я так желаю, баловница! Ступай сейчас же к вечерней проповеди.

– Нет, проповедь я могу послушать и в другой раз, – возразила Дженет. – Сегодня я не пойду туда, пока не уверюсь, что моя госпожа в безопасности. Дай‑ка сюда этот флакон, отец.

Она взяла флакон из его рук; Фостер не противился, как будто в нем внезапно заговорила совесть.

– А теперь, отец, – продолжала она, – то, что полезно моей госпоже, не может повредить и мне. Пью за твое здоровье, отец!

Фостер, не говоря ни слова, бросился к дочери и вырвал у нее флакон. Ошеломленный своим поступком, решительно не соображая, что ему делать дальше, он стоял с флаконом в руке, широко расставив ноги, и метал на дочь яростные взгляды, в которых отвратительно смешивались бешенство, боязнь обличения и подлость.

– Странно, отец, – промолвила Дженет, не спуская с него глаз, таким тоном, каким врачи говорят с сумасшедшими, чтобы держать в страхе своих несчастных пациентов, – ты не даешь мне ни услужить миледи, ни выпить самой это лекарство!

Графиня мужественно выдержала эту ужасную сцену, смысл которой был понятен без объяснений. Она даже сохранила свою обычную беспечность, и, хотя вначале побледнела при виде Фостера, глаза ее оставались спокойными и слегка насмешливыми.

– Не попробуете ли вы сами этого редкостного лекарства, мистер Фостер? Вероятно, вы не откажетесь выпить за нас, хотя и запретили Дженет сделать это. Пейте, сэр, прошу вас.

– Не хочу, – ответил Фостер.

– Но кому же тогда достанется этот драгоценный напиток? – спросила графиня.

– Дьяволу, который приготовил его! – буркнул Фостер и, повернувшись на каблуках, вышел из комнаты.

Дженет смотрела на свою госпожу взором, исполненным стыда, отчаяния и скорби.

– Не плачь обо мне, Дженет, – ласково сказала графиня.

– Нет, миледи, – отозвалась ее наперсница сквозь рыдания, – я плачу не о вас, а о себе самой и об этом несчастном человеке. Оплакивать нужно тех, кто опозорил себя перед людьми, тех, кто проклят богом, а не тех, кто невинен! Прощайте, миледи! – воскликнула она, набрасывая плащ, в котором обычно выходила из дома.

– Ты оставляешь меня, Дженет? Ты покидаешь меня в такой злой беде?

– Я покидаю вас, миледи? – С этими словами Дженет подбежала к графине и осыпала ее руки тысячей поцелуев. – Покинуть вас! Пусть бог отречется от меня, если я поступлю так! Нет, миледи, вы верно сказали, что господь откроет вам путь к спасению. Такой путь есть. Я молилась денно и нощно, стараясь понять, как мне следует поступить, чтобы исполнить свой долг и по отношению к моему несчастному отцу и по отношению к вам. Страшным путем пришло ко мне прозрение, и я не должна закрывать дверь, которую открывает господь. Не спрашивайте меня ни о чем – я скоро вернусь.

Она закуталась в плащ и, сказав повстречавшейся в передней старухе, что идет к вечерне, вышла из дома.