Это значило бы предательски раскрыть тайну Тресилиану, Сассексу, королеве и всему двору, а от соблюдения этой тайны, как уверял ее Лестер, зависела его судьба. «Никогда, – подумала она, – я не нарушу своего обещания. Лучше снесу любое подозрение».

Слезы показались у нее на глазах, она безмолвно стояла перед Тресилианом. Глядя на нее со смешанным чувством горя и сострадания, он сказал:

– Увы, Эми, глаза ваши противоречат языку. Язык говорит о защитнике, который хочет и обязан помочь вам, а глаза сказали мне, что вас погубил и покинул негодяй, которого вы полюбили.

Она подняла глаза, и гнев сверкнул сквозь слезы в ее взоре, но она лишь повторила тоном, полным укоризны: «Негодяй!»

– Да, негодяй! – сказал Тресилиан. – Разве иначе вы бы находились здесь одна, в моей комнате? Отчего вам не приготовлен надлежащий прием?

– В вашей комнате? – повторила Эми. – В вашей комнате? Я немедленно освобожу вас от своего присутствия.

Она устремилась к двери, но тут же вспомнила, что она покинута, беспомощна, и, остановившись на пороге, проговорила невыразимо трогательным тоном:

– Увы! Я забыла… я не знаю, куда идти…

– Я понимаю, все понимаю! – воскликнул Тресилиан, подбежав к ней и усаживая ее обратно в кресло. – Вам нужна помощь, вам нужна защита, хоть вы и не хотите признаться в этом. Но вам не придется долго нуждаться в ней. Опираясь на мою руку – ибо я ведь представитель вашего доброго, убитого горем отца, – у самых ворот замка вы встретите Елизавету. Пусть первым добрым делом, которое она совершит в стенах Кенилворта, будет акт справедливости по отношению к ее полу и к ее подданным. Я уверен в правоте своего дела и в беспристрастии королевы. Всемогущество ее любимца не поколеблет моего решения. Я сейчас же разыщу Сассекса.

– Нет, нет, ради всего святого! – взмолилась графиня, чувствуя, что ей необходимо выиграть время, по крайней мере для того, чтобы подумать. – Тресилиан, вы всегда были великодушны… Исполните одну мою просьбу, и, если вы хотите уберечь меня от страданий и безумия, вы этим сделаете для меня больше, чем может сделать Елизавета при всей своей власти!

– Я исполню любую вашу просьбу, не выходящую за пределы благоразумия, но не требуйте от меня…

– О, не ставьте границ своему великодушию, дорогой Эдмунд! – воскликнула графиня. – Когда‑то вы любили, чтобы я называла вас так. Не ограничивайте свою доброту благоразумием! В моем деле все – безумие, и только безумие может помочь мне.

– Если вы будете говорить так исступленно и странно, – сказал Тресилиан, изумление которого снова взяло верх над его горем и решимостью, – то мне придется в самом деле считать вас неспособной думать и поступать самостоятельно.

– О нет! – воскликнула она, бросаясь перед ним на колени. – Я не сумасшедшая, я только невыразимо несчастна, и обстоятельства сложились так необычайно, что меня толкает к пропасти рука того, кто хотел бы уберечь меня от нее… Вы, даже вы, Тресилиан, губите меня, вы, которого я почитала и уважала, но только не любила… нет, и любила тоже… любила, Тресилиан, хоть и не так, как вам этого хотелось…

И в голосе ее и во всей повадке чувствовались сила и самообладание. Тресилиан был глубоко тронут ее доверием, готовностью положиться на его великодушие и нежностью обращенных к нему слов.