– У Бланта костюм наряднее, а у Роли – изящнее.

Блант остался доволен таким решением.

– Я знал, что мой наряднее, – подтвердил он. – Если бы этот плут портняжка принес мне такой неприхотливый камзол, как у Роли, я бы вышиб ему мозги его собственным утюгом. Нет уж, если нам суждено быть шутами, так будем шутами первостатейными.

– А почему не переодеваешься ты, Тресилиан? – спросил Роли.

– Из‑за нелепого недоразумения я не могу попасть к себе, – сказал Тресилиан, – и мне не добраться до своих вещей. Я собирался разыскать тебя и попросить, не разрешишь ли ты мне временно разделить с тобой комнату?

– Милости просим, комната превосходная. Милорд Лестер был весьма любезен и разместил нас по‑царски. Если его любезность и вынужденная, она, во всяком случае, беспредельна. Я бы советовал тебе сказать о твоей беде камергеру графа – и все будет немедленно улажено.

– Нет, пока не стоит, если ты можешь пустить меня к себе. Я не обременю тебя. Кто‑нибудь еще прибыл с вами?

– О да, – ответил Блант. – Варни и целая куча приближенных Лестера, да еще десятка два джентльменов из свиты нашего честного Сассекса. Кажется, мы все должны встретить королеву у так называемой башни Галереи и присутствовать там при всяких дурачествах. Затем мы должны будем оставаться при особе королевы в парадной зале, пока те, кто сейчас сопровождает ее величество, не умоются и не сбросят с себя дорожное платье. Да поможет мне бог, если ее величество заговорит со мной – я не соображу, как ответить!

– А что задержало их так долго в Уорике? – спросил Тресилиан, не желая, чтобы разговор зашел опять о его личных делах.

– Такая бездна дурачеств, – ответил Блант, – каких мы не видали даже на Варфоломеевской ярмарке: приветственные речи, комедианты, собаки и медведи, люди, переодетые обезьянами, и женщины – куклами… Поражаюсь, как королева вынесла все это. То и дело слышались фразы вроде «чарующий свет ее дивного образа» или еще какая‑нибудь чушь. Эх! Тщеславие делает дураками мудрейших. Однако нам пора идти к этой самой башне Галереи, хоть я не понимаю, как ты, Тресилиан, отправишься туда в дорожном костюме и сапогах.

– Я спрячусь за тобой, Блант, – сказал Тресилиан, заметивший, что необычайное великолепие нового костюма сильно подействовало на его друга. – Твой внушительный рост и нарядный костюм прикроют мои недостатки.

– Пусть будет так, Эдмунд, – сказал Блант. – По правде сказать, я рад, что ты находишь мой костюм нарядным, несмотря на все шуточки нашего мистера Острослова. Раз уж человек делает глупость, нужно делать ее красиво.

С этими словами Блант заломил шляпу и решительно зашагал, выбрасывая ноги вперед, как будто шел во главе своего отряда копьеносцев, и то и дело с нежностью поглядывая на пунцовые чулки и огромные желтые розы, которые цвели на его башмаках. Тресилиан последовал за ним, погруженный в свои невеселые думы. Он едва прислушивался к болтовне Роли, который потешался над нелепым тщеславием своего почтенного друга и отпускал на его счет всевозможные шутки, нашептывая их на ухо Тресилиану.

Так они прошли длинный мост и заняли место среди других знатных джентльменов перед воротами башни Галереи. Всего там было около сорока человек, отобранных из кругов высшей знати и рыцарства; они расположились двумя рядами по обе стороны ворот, образуя почетный караул; за ними высилась сплошная стена пик и алебард, образованная вассалами Лестера, носившими его ливрею. Джентльмены были вооружены лишь шпагами и кинжалами.