Во время этой новой приятной прогулки граф то и дело поддерживал королеву, когда широкие ступени, излюбленное в те времена украшение садов, вели их с террасы на террасу, от одного цветника к другому. Заметив, что королева не нуждается в их услугах, придворные дамы из благоразумия, а возможно, из тайного желания, чтобы в подобных случаях с ними поступали так же, держались на почтительном расстоянии. Ни на минуту не теряя королеву из вида, они не вмешивались и не нарушали беседу Елизаветы с графом, который был для нее не только радушным хозяином, но и самым доверенным, почитаемым и любимым слугой. Придворные дамы довольствовались тем, что восхищались этой блистательной парой, сменившей придворные туалеты на не менее роскошные охотничьи костюмы.

Лесной наряд Елизаветы из бледно‑голубого шелка с серебряными кружевами и вышитыми серебром наконечниками копий, напоминающий одеяние древних амазонок, как нельзя лучше шел к ее высокому росту, благородной осанке, тогда как в обычном дамском платье она проигрывала из‑за того, что долгая привычка повелевать сделала ее манеры чересчур мужественными. Темно‑зеленый охотничий костюм Лестера, богато отделанный золотом и украшенный яркой перевязью, на которой висели рог и охотничий нож вместо шпаги, так же безупречно сидел на нем, как и все другие наряды. Граф был так хорош собой и так прекрасно сложен, что всегда казался созданным именно для того костюма, который был на нем в данную минуту.

Подробности беседы Елизаветы с ее фаворитом не дошли до нас. Но наблюдавшие за ними издали (а, как известно, глаза придворных дам и кавалеров отличаются необыкновенной зоркостью) заметили в движениях и взглядах Елизаветы столь не свойственные ей нерешительность и нежность. Походка ее не только замедлилась, но и стала неровной – явление дотоле небывалое; глаза ее были потуплены, и чувствовалась робкая попытка отстраниться от своего спутника, что у женщины нередко служит признаком стремления скрыть совершенно противоположный порыв.

Графиня Рэтленд, отважившаяся подойти к ним ближе всех других, утверждала даже, что заметила в глазах Елизаветы слезы и румянец на ее щеках. «Но это еще не все, – продолжала графиня, – она потупилась, чтобы не встретиться со мной взглядом, она, которая не опустила бы глаз перед львом».

Нетрудно догадаться, к какому выводу могли привести эти наблюдения, и нельзя сказать, чтобы вывод этот был вовсе лишен оснований. Разговор наедине между двумя лицами разного пола часто решает их судьбу, принимая оборот, которого они иногда и сами не ожидают. Ухаживание начинает смешиваться с беседой, а любовь и страсть постепенно смешиваются с ухаживанием. В такие минуты вельможи, как и простые пастухи, высказывают больше, чем намеревались, а королевы, подобно деревенским девушкам, слушают дольше, чем следовало бы.

Тем временем во дворе ржали кони, в нетерпении грызя удила, псы заливались на сворах, а стрелки, лесничие и егеря жаловались, что уже выпала роса и потому трудно выследить зверя. Но Лестер затеял охоту совсем другого рода или, вернее говоря, увлекся ею непреднамеренно, как пылкий охотник, который бросается за собаками, случайно перерезавшими ему дорогу в погоне за дичью. Королева – образованнейшая и красивая женщина, гордость Англии, надежда Франции и Голландии, гроза Испании – выслушивала с большей, чем обычно, благосклонностью его романтические любезности, которые очень любила; граф же, движимый тщеславием или честолюбием, а быть может, и тем и другим, становился все красноречивее, пока наконец не заговорил языком настоящей любви.

– Нет, Дадли, – сказала Елизавета, и голос ее задрожал.