– Милорд, – возразила графиня, – я этого не думаю. Мой отец известен как человек достойный и уважаемый. Что же касается Тресилиана, то, если мы можем простить себе все то зло, что мы ему причинили, я готова прозакладывать графскую корону, которую мне предстоит в один прекрасный день разделить с вами, что он не способен платить злом за зло.

– И все‑таки, Эми, я ему не доверяю, – упрямствовал ее супруг. – Клянусь честью, не доверяю я ему – и все! По мне, пусть о нашей тайне лучше дьявол пронюхает, чем этот Тресилиан!

– А почему же это, милорд? – спросила графиня, даже вздрогнув слегка от решительного тона, которым все это было произнесено. – Позвольте узнать, почему вы так худо думаете о Тресилиане?

– Сударыня, – объявил граф, – одна моя воля уже должна была быть для вас достаточной причиной. Но если вам нужно нечто большее, то посудите сами, как этот Тресилиан настроен и с кем он в союзе. Высокого мнения о нем держится этот Рэдклиф, этот Сассекс, в борьбе с которым я едва‑едва удерживаю свои позиции в глазах нашей подозрительной властительницы. А если он добьется передо мной такого преимущества, Эми, получив сведения о нашем браке, прежде чем Елизавета будет к этому должным образом подготовлена, я навсегда лишусь ее милостей, я, может быть, даже потеряю сразу все – и почет и богатство, потому что ведь в ней есть черты характера ее отца, Генриха, и стану жертвой, и, быть может, даже кровавой жертвой, ее оскорбленного и ревнивого чувства.

– Но почему же, милорд, – продолжала настаивать графиня, – вы так худо толкуете о человеке, о котором знаете так мало? Все, что вам известно о Тресилиане, вы знаете от меня. А именно я и уверяю вас в том, что он ни в коем случае не разгласит вашей тайны. Если я поступила с ним дурно ради вас, милорд, то тем более я теперь забочусь о том, чтобы вы отдали ему должное. Вы рассердились, как только я заговорила о нем. Что же вы сказали бы, если б узнали, что я с ним виделась?

– Если это так, – вымолвил граф, – вам бы лучше держать это свидание в тайне, как нечто, высказанное на исповеди. Я не стремлюсь никого погубить, но тот, кто сунет свой нос в мои личные дела, пусть бережется. Медведь note 8 не допустит, чтобы кто‑нибудь преградил ему его грозное шествие!

– И вправду грозное! – прошептала графиня, страшно побледнев.

– Ты больна, моя крошка, – сказал граф, стараясь поддержать ее в своих объятиях. – Лучше тебе снова прилечь, нельзя вставать так рано. Есть у тебя еще какие‑нибудь просьбы, не затрагивающие моей чести, моего благополучия и моей жизни?

– Нет, никаких, мой повелитель и возлюбленный, – пролепетала графиня. – О чем‑то еще я хотела вам сказать, но вы разгневались, и я все забыла

– Отложи это до нашей следующей встречи, милочка, – сказал граф с нежностью, снова обнимая ее. – Воздержись только от просьб, которые я не могу и не смею исполнить. А если все остальное, что ты пожелаешь, не будет выполнено с буквальной точностью, то это уж будет такое желание, которого не в силах удовлетворить даже сама Англия со всеми своими заморскими владениями.

С этими словами он наконец распростился с женой. У лестницы он получил от Варни широкий плащ с ливреей и шляпу с полями и закутался так, что его нельзя было узнать. Во дворе его и Варни ждали оседланные лошади. А накануне вечером уже отправились в путь двое‑трое слуг, посвященных в тайну лишь настолько, чтобы знать или догадываться об интриге графа с красивой дамой в этом замке, хотя ее имя и звание были им неизвестны.

Энтони Фостер сам держал поводья графского жеребца, крепкого и выносливого, а его старик слуга держал за уздечку более нарядного и породистого коня, на котором в качестве господина должен был воссесть Ричард Варни.