Он дал Тресилиану пергаментный свиток, испещренный сверху, и снизу, и на полях символами семи планет, самым занятным образом перемешанными с кабалистическими знаками и отрывками на греческом и еврейском языках. В середине помещены были латинские стихи какого‑то кабалистического автора, написанные столь отчетливо, что даже царивший кругом полумрак не помешал Тресилиану прочесть их. Вот этот текст:

Si fixum solvas, iaciasque volare solutum,

Et volucrem figas, facient te vivere tutum;

Si pariat ventum, valet auri pondere centum;

Ventus ubi vult spirat. – Capiat qui capere potest. note 55

– Должен сознаться, – сказал Тресилиан, – что из всей этой тарабарщины я улавливаю только смысл последних слов, которые, видимо, означают: «Лови, кто может поймать!»

– Это и есть, – продолжал кузнец, – тот самый принцип, которым руководствовался мой достойный друг и хозяин, доктор Добуби, пока, одолеваемый собственной фантазией и уверовавший в свое великое искусство в алхимии, он не начал, обманывая себя самого, тратить деньги, полученные от обмана других людей. И вот он отыскал или построил себе, черт его там знает, эту тайную лабораторию, в которую стал уединяться от своих пациентов и учеников. А они, конечно, полагали, что его длительные и таинственные отлучки из обычного местопребывания в городке Фэррингдоне вызваны усиленными занятиями мистическими науками и сношениями с миром невидимых существ. Меня он тоже пытался одурачить. Хоть я ему особенно и не противоречил, но он видел, что я знаю слишком много о его тайнах, чтобы дальше быть ему безопасным сотоварищем. А тем временем его добрая – или, вернее, недобрая – слава все возрастала, и многие прибегали к его помощи в полной уверенности, что он колдун. И его предполагаемые знания в области тайных наук привлекали к нему даже лиц, слишком могущественных, чтобы их назвать открыто, и для целей, слишком опасных, чтобы о них упоминать. Люди проклинали его и угрожали ему, а меня, скромного помощника в его ремесле, прозвали подпоркой дьявола. И как только я осмеливался показаться на деревенской улочке, на меня сразу обрушивался целый град камней. Наконец мой хозяин внезапно исчез. Он обманул меня, сказав, что удаляется в свою лабораторию, и запретил мне тревожить его в течение двух дней. Когда назначенный срок прошел, я забеспокоился и отправился в эту пещеру. Тут я увидел, что огонь погас, все реторты и склянки разбросаны как попало, а мне оставлена записка от ученого Добуби, как он любил себя величать. В ней говорилось, что мы больше никогда не встретимся, что он оставляет мне в наследство свои алхимические аппараты и пергамент, который сейчас у вас в руках. Он настойчиво советовал мне попробовать разгадать тайну этого пергамента, ибо это, дескать, обязательно приведет меня к открытию философского камня.

– И что ж, ты последовал этому мудрому совету? – спросил Тресилиан.

– Нет, ваша милость, – ответил кузнец. – Будучи по натуре своей осторожным и подозрительным, да еще зная, с кем имею дело, я, прежде чем отважиться развести огонь, решил тщательно обследовать пещеру, И в конце концов обнаружил маленький бочонок с порохом, старательно запрятанный под очагом. Конечно, стоило мне только начать великое дело превращения металлов, как вся пещера со всем своим добром превратилась бы в груду развалин и стала бы мне и бойней и могилой. Это излечило меня от страсти к алхимии, и я с охотой вернулся бы к своему честному молоту и наковальне. Но кто бы привел подковывать свою лошадь к подпорке дьявола? А тем временем я свел знакомство с этим славным Флибертиджиббетом, который как раз оказался тут же в Фэррингдоне со своим учителем, мудрым Эразмом Холидеем.