– Да нет, ничего, конюх Джек, – ответил кроткий мистер Крейн. – Только если ты видел дьявола, мне вроде кажется, что я хотел бы узнать, каков он собой на вид?

– Вы это когда‑нибудь узнаете, мистер Крейн, – объявила его подруга жизни. – А покуда перестаньте заниматься улучшением своих манер, а займитесь‑ка делом, не теряя времени на праздную болтовню. Но и вправду, конюх Джек, я и сама бы рада узнать, каков собою был этот молодчик.

– Так что, сударыня, – ответил конюх более почтительным тоном, – каков он собой – сказать не могу, да и никто другой не сможет, а я его и в глаза не видал.

– А как же ты поручение‑то свое исполнил, – спросил Гаффер Граймсби, – ежели ты его и в глаза не видел?

– А я попросил школьного учителя записать мне на бумажке болезнь лошадки, – ответил конюх Джек, – да и пошел туда, а в проводники взял самого уродливого мальчугана на свете, какого когда‑либо вырезали из липового корня на потеху детишкам.

– Ну и что же это было? Вылечил он твою лошадь, конюх Джек? – посыпались вопросы из толпы, окружившей конюха.

– Да откуда я знаю, что это было? – отвечал конюх. – Только на запах и вкус – а я осмелел да и сунул в рот кусочек величиной с горошину, – оно вроде нашатырного спирта и можжевельника, смешанного с уксусом. Но никогда еще нашатырь и можжевельник не вылечивали никого так быстро. Боюсь я, что ежели Уэйленд Смит тю‑тю, то кишечный глист еще пуще расплодится в лошадях и рогатом скоте.

Гордость своим искусством, которая, конечно, не в меньшей степени влияет на людей, чем любая иная гордость, тут вдруг так взыграла в Уэйленде Смите, что, несмотря на явную опасность быть узнанным, он не мог удержаться, чтобы не подмигнуть Тресилиану и не улыбнуться с таинственным видом, как бы торжествуя при столь несомненном доказательстве своих ветеринарных способностей. Тем временем общий разговор продолжался.

– Пусть будет лучше так, – заявил весьма серьезный господин в черном, приятель Гаффера Граймсби, – пусть лучше все мы погибнем от бедствий, ниспосланных нам господом, чем пойдем лечиться к Дьяволу.

– Что верно, то верно, – сказала госпожа Журавлиха, – и я только диву даюсь, как это конюх Джек готов был погубить свою душу, чтобы вылечить лошадиные кишки.

– Ваша правда, хозяйка, – согласился конюх! Джек, – да только лошадь‑то была хозяина. А будь она ваша, я так смекаю, что вы бы ни в грош меня не ставили, кабы я забоялся дьявола, когда бедную тварь уж так проняло. А что до прочего, то пусть за этим приглядывают попы. Каждому свое, как говорив: пословица: попу – молитвенник, а конюху – скребница.

– Я присягнуть готова, – сказала госпожа Журавлиха, – что конюх Джек говорит как добрый христианин и верный слуга, который не пожалеет на хозяйской службе ни тела, ни души. Однако дьявол унес, его как раз вовремя; ведь констебль округа нынче, утром уж приезжал сюда за стариком Гаффером Пинниуинксом, допросчиком ведьм, и оба поехали в долину Белого коня допрашивать Уэйленда Смита и пытать его. Я сама помогала Пинниуинксу точить его клещи и шило и видала предписание на арест от судьи Блиндаса.

– Вздор, вздор! Дьявол только насмеялся бы над Блиндасом и его предписанием, да в придачу еще над констеблем и охотником за ведьмами, – проворчала старая госпожа Крэнк, прачка‑папистка. – Телу Уэйленда Смита шило Пинниуинкса все равно, что раскаленный утюг батистовым брыжам. Но скажите; соседушка, разве дьявол имел над вами такую власть, чтобы утаскивать у вас из‑под носа ваших кузнецов и других искусников, когда все это было и у добрых аббатов из Эбингдона? Клянусь богоматерью, нет! У них были священные свечи, а их святая вода, мощи и бог его знает что еще могли отгонять самых злых духов.