– Вот уж верно, госпожа Крэнк, – подхватил конюх. – Так Симкинс из Саймонберна и ляпнул, когда поп чмокнул его женушку. Они, говорит, прелюбезные люди.

– Замолчи ты, змей злоязычный! – прикрикнула на него госпожа Крэнк. – Пристало ли такому еретику конюху, как ты, вдаваться в такой предмет, как католические священники?

– По правде говоря, нет, сударыня, – ответствовал деятель по части овса. – И раз уж вы сами нынче не такой предмет, чтоб им вдаваться, сударыня, что бы там ни было когда‑то в ваши времена, я так смекаю, что лучше бы нам оставить их в покое.

Вслед за этим обменом саркастическими замечаниями госпожа прачка Крэнк разверзла свою глотку и вылила на конюха Джека целый ушат отборнейших ругательств, а Тресилиан со своим спутником тем временем незаметно улизнул в дом.

Как только они вошли в комнату для высоких гостей, куда их соизволил препроводить сам супруг Журавлихи, и отправили своего достойного и услужливого хозяина за вином и закуской, Уэйленд Смит пустился вовсю разглагольствовать о своих заслугах.

– Видите, сэр, – сказал он Тресилиану, – что я вам тут не побасенки плел, что, дескать, я, владеющий великими тайнами ремесла кузнец, или mareshal, как нас более почетно именуют французы. Эти собаки конюхи – кстати, лучшие судьи в таких случаях – прекрасно знают цену моим медикаментам. Беру вас в свидетели, уважаемый мистер Тресилиан, что лишь глас клеветы и длань злостного насилия могли принудить меня расстаться с положением, где я был в равной мере и полезен и высокочтим.

– Рад быть свидетелем, друг мой, но отложу выслушивание твоих историй на более подходящее время, – ответил Тресилиан, – если, конечно, ты не сочтешь уместным для своей доброй славы подвергнуться, подобно своему бывшему жилищу, некоей метаморфозе с помощью языков пламени. Но ты видишь теперь, что даже твои лучшие друзья считают тебя не чем иным, как простым колдуном.

– Да простит им господь, – вздохнул кузнец, – тем, кто путает ученое искусство с недозволенным законами волшебством! А я так скажу, что человек может быть искусен, как самый лучший коновал, когда‑либо копавшийся в лошадином брюхе, или даже более того, а во всем остальном быть ну просто чуть повыше обычных людей и, уж во всяком случае, не колдуном.

– Упаси боже! – согласился Тресилиан. – Но сейчас помолчи‑ка немного. Видишь, сюда идут хозяин с помощником, который, сдается мне, что‑то уж больно мал ростом.

Все в гостинице, включая и самое госпожу Журавлиху, и впрямь так были заинтересованы и взволнованы рассказом об Уэйленде Смите, а также вновь поступавшими, разнообразными и еще более удивительными вариантами этого эпизода, притекавшими со всех сторон, что хозяин в своем благородном рвении угодить гостям не сумел заполучить иной подмоги, кроме как от мальчугана лет двенадцати, подручного буфетчика, по имени Самсон.

– Хотел бы я, – сказал он в свое извинение, ставя на стол бутылку хереса и обещая немедленно вслед за этим подать и еду, – хотел бы я, чтобы дьявол унес и мою жену и все мое семейство заместо этого Уэйленда Смита, который, смею сказать после всего слышанного, гораздо меньше их заслуживал чести, оказанной ему сатаной.

– Согласен с тобой, приятель, – подхватил Уэйленд Смит, – и, раз ты так рассуждаешь, я готов выпить за твое здоровье,

– Я, конечно, не стою за тех, кто знается с дьяволом, – сказал хозяин, хватив за здоровье Уэйленда воспламеняющий бодрость глоток хереса, – но я… Вы пили когда‑нибудь лучший херес, господа? Так вот что я скажу: лучше иметь дело с целым десятком обманщиков и негодяев, таких, как вот этот Уэйленд Смит, чем с одним дьяволом во плоти, который завладел всем – и домом, и очагом, и постелью, и столом.