Зейнаб, как обычно, встречала его накрытым столом и радостным ожиданием праздника. Да, для неё каждое возвращение Андрея было маленьким праздником, и дело совсем не в чемодане, полном подарков для неё и детей, а в том, что муж хоть немного, хоть несколько дней побудет дома и утром она будет просыпаться не одна. Зейнаб смотрела на Машу Агдавлетову, а позже и на Натали Волк и недоумевала: как они не сходят с ума от постоянного одиночества? Ладно, у Маши ещё свои концерты, выступления. А Натали? Она не лезет на стену в пустом и гулком доме? Зейнаб даже дети не спасали от одиночества, а у Натали только пудель, которого она и не особо любила.

Андрей вошёл в дом, поставил чемодан, обнял её, почему-то не произнёс традиционное «Здравствуй, куколка», только дежурно улыбнулся и ушёл в ванную комнату. И будто застрял там. Зейнаб ждала его минут десять или пятнадцать, начала беспокоиться. Подошла к двери, постучала:

– Андрей, у тебя всё в порядке? Обед остывает. Андрей?

Из-за двери слышался только звук льющейся воды. Она забеспокоилась сильнее, приоткрыла дверь. И увидела, что Андрей, её несгибаемый Андрей, сидит на бортике ванны и плачет. Она вообще никогда не видела его слёз, даже на похоронах матери он молчал с каменным лицом. Бросилась к нему, конечно:

– Что с тобой? Андрей? Что-то случилось? Что-то болит?

Последний вопрос был откровенно глупым. Представить, чтобы Андрей плакал от боли, было невозможно.

– У тебя пропал голос? – наконец догадалась она.

Андрей кивнул. Он уже пришёл в себя, как-то разом подобрался, умылся и теперь полотенцем устранял последние остатки минутной слабости.

– Ты просто перетрудил связки, это бывает. Со всеми бывает, Лёнька вон постоянно мучается, ты же сам знаешь. А ты поёшь по три концерта в день, чего ж ты хочешь? Надо просто помолчать пару дней, горячего молока попить. Сейчас сделаю. Ну, пойдём.

Но Андрей отрицательно покачал головой и просипел:

– Не перетрудил, Зейнаб. Всё в порядке.

Решительно встал и пошёл на кухню обедать. Как будто ничего и не было. Ошеломлённая Зейнаб пошла, разумеется, за ним. Ни о чём не расспрашивала, чтобы ему не пришлось напрягать связки, а в чай добавила молока и ещё отдельно полную кружку молока с маслом и мёдом ему поставила. Но чем дольше она находилась рядом, тем яснее понимала, дело не в пропавшем голосе. Пропавший голос – это следствие. Андрея что-то сильно потрясло. Он хмурился и смотрел словно внутрь себя, ел машинально, даже не замечая что именно, а после обеда сразу ушёл в спальню. Зейнаб решила его не трогать, занялась вещами из чемодана: что постирать, что убрать в шкаф. Потом из школы вернулись дети, и она строго-настрого запретила лезть к отцу. Андрей проснулся ближе к вечеру, вышел, пошатываясь, и попросил вызвать врача. Зейнаб моментально оценила его позеленевшее лицо и синяки под глазами и бросилась звонить ноль-три. Позже выяснилось, что у Андрея гипертонический криз. Первый раз на её памяти он чем-то болел, да ещё и чем! Никогда он не жаловался на давление, всегда казался двужильным в отличие от вечно прихварывающих – то ли вправду, то ли притворно, ради привлечения внимания, – Марика и Лёньки. А тут буквально свалился. Три дня Зейнаб носила ему еду и лекарства в спальню, дважды в день встречала медсестру, делавшую уколы, подолгу сидела рядом, стараясь отвлечь и развлечь разговорами обо всём на свете. И недоумевала, что же случилось на гастролях, что могло его так подкосить. Даже Алику звонила, выясняла. Тот мычал нечто невразумительное о переутомлении, мол, с кем не бывает. Со всеми бывает, конечно. Кроме её мужа!

А потом приехал Лёнька навестить друга. Апельсины привёз и торт «Киевский».

– Для себя выбирал, что ли? – шёпотом усмехнулся Андрей, увидев гостинцы.