Сложнее было промыть волосы, уже довольно длинные и густые.

Тут всяк изгалялся по-своему.

Некоторые смешивали аммиак с кипящей водой, ждали, когда остынет, и взбивали в пену. В бане стоял такой дух, что хоть святых выноси! Иные по старинке мешали отруби и яичный белок или простоквашей голову мазали. Зизи ничего не подходило, пока одна женщина из горничных не посоветовала смешать мед с яичным желтком. На первый раз поделилась своим запасом, и потом они вместе порадовались тому, что получилось. Волосы стали мягкими и даже завились на концах. У Зизи при взгляде в зеркало аж сердце замерло. Увидит Сергей, и ему уж точно не будет противно! Кроме того, ей казалось, что в волосах остается запах меда, еле заметный, но приятный. И пусть она поняла окончательно, что красавицей ей не стать, нравиться все же хотелось. Не всем. Но одному – точно.

Нынче мытье не доставило ей прежнего удовольствия. Мысли были заняты Анет, на душе лежала тяжесть, а собственное тело казалось чужим и деревянным. Липкий страх, словно пропитавший не только внутренности, но и кожу, мешал обычному и раньше столь приятному действу. Торопливо вымывшись, Зизи смотала непросохшие волосы в пук, прикрыла платком и поспешила обратно, в спасительную тесноту своей каморки.

Зря она вообще затеяла мытье. В баню надо приходить с добрым сердцем, чтобы очистилось не только тело, но и душа.

Дворцовые коридоры не отапливались, из окон сквозило, но Зизи не чувствовала холода. Странная мысль упрямо лезла в голову и уходить не желала. Анет убили из-за нее. С чего она это взяла, непонятно, но отделаться от странной уверенности, будто имеет отношение к гибели подруги, Зизи не могла.

Длинный коридор закончился, и Зизи, находясь во власти темных дум, стала медленно подниматься по лестнице, ведущей в верхние, жилые этажи. Время было позднее, даже в бане оставалось немного народу, в основном те, что заканчивают работу после всех – посудомойки и поломойки, вечные сестры, обреченные убирать людскую грязь, никем не замеченные и неоцененные.

В коридорах и на лестнице Зизи не встретилось ни души. Она порадовалась, что не придется здороваться, улыбаться и отвечать на вопросы. Наверное, поинтересуйся кто-нибудь, все ли у нее хорошо, разрыдалась бы навзрыд и этим испугала спрашивающего. Манера прятаться от невзгод под столом перешла в привычку скрывать свои чувства. Наверное, те, с кем она успела познакомиться, думают, будто у нее все замечательно. Но даже если они вообще о ней не думают – скорее всего, так и есть, – рыдания на публике тем паче не вызовут сочувствия. Подумаешь, девичьи слезы! Здесь у каждого свое море горя.

Растравляя себя и утирая непрошеные слезы, Зизи прошла два пролета и, оказавшись на своем этаже, чуть помедлила у последнего окна. Если хозяйка дома, показываться перед ней с заплаканными глазами не стоит. Утешать Куракина все равно не станет. До служанки ли ей?

Она уже потянула на себя дверь в небольшой коридорчик, ведущий к покоям фрейлины, как вдруг неведомая сила притиснула ее к стене. Рот зажала большая жесткая рука, и странный, словно безжизненный голос прошептал в самое ухо:

– Только рыпнись, тварь.

Даже если бы она и хотела рыпнуться, не смогла бы. От ужаса застыла. Не вздохнуть. Не охнуть. Он навалился всем телом, платок сполз с головы, мокрые волосы распластались по спине. Он ухватился за них, оттягивая книзу, и хрипло прошептал:

– А ты чистенькая. Пахнешь вкусно. И в постели сладкая, поди. Не дергайся, а то по горлышку чикну. Да не бойся, не сразу. Мне сначала попробовать тебя охота. Уж больно ты свеженькая. Мне такие не попадались.

Дыхание его сбилось, и Зизи почувствовала, как грубая заскорузлая рука полезла под юбку, в теплое, разогретое баней нутро. Злодею показалось недостаточным щупать ее сзади, и он, дернув, развернул беспомощную жертву.