— Седой просил передать, что надо быть начеку. Советовал предупредить молодёжь, что их ожидает в Германии.

В этот же день по цепочке Клава собрала у себя на квартире всех комсомольцев и рассказала о задании партизанского штаба. Было решено, что каждый подпольщик предупредит живущих с ним по соседству юношей и девушек о том, что их ожидает в ближайшие дни. Наметили выпустить листовку, чтобы потом распространить её среди молодёжи.

— Надо, чтобы девчата отсиживались дома, не показывались на глаза немцам, — наказывала Клава.

Вскоре в Острове появились вербовщики. Они расхаживали по домам, ловили молодёжь на бирже труда и расписывали прелести жизни в Германии.

На стенах домов появились красочные плакаты. Дородная русоволосая русская девушка стояла на подножке вагона и, источая медовую улыбку, словно уезжая на курорт, приветливо махала пухлой рукой. Под плакатом крупная надпись: «Я еду в Германию».

Но охотников поехать на чужбину не находилось. Юноши и девушки отсиживались дома, прятались от вербовщиков, старались не попадать под облаву.

А на плакате, что висел около комендатуры, чья-то рука, словно перечеркнув сияющую улыбку девушки, приглашающей поехать в Германию, крупно написала: «Ну и поезжай…» Дальше следовало забористое бранное словечко.

Тогда немцы отдали распоряжение всем девушкам города пройти медицинскую комиссию. За неявку были обещаны всякие кары. Полицаи разносили по домам повестки, брали от матерей подписку, что их дочери извещены о комиссии.

Получила повестку Рая Самарина, потом и Клава.

— Вот тебе и частная мастерская, — расстроилась Мария Степановна. — А я-то надеялась…

Энергичная и хлопотливая, она не могла долго предаваться унынию и направилась в городскую управу, где у неё были какие-то связи.

Там она выяснила, что немцы будут отправлять в Германию только самых отборных, здоровых девушек. Тогда Мария Степановна пошла к знакомой врачихе, которую много лет обшивала, и вернулась от неё с двумя справками для Раи и Клавы. В одной было сказано, что Рая — припадочная, в другой — что у Клавы трахома.

Девушки остолбенели.

— Да, да! — прикрикнула на них Мария Степановна. — Соображать надо. С волками жить — по-волчьи выть. Немцы — они любят бумажку. Поверят вам, что вы больные, — останетесь дома, не поверят — будете у какой-нибудь фрау на ферме свиней выхаживать. Теперь всё от вас зависит.

— Ну, если на то пошло, — решилась Рая, — я им такую припадочную разыграю, что вся комиссия разбежится.

Клава вначале не очень поверила в затею Марии Степановны, но несколько позже, встретив девушек, побывавших на комиссии, она убедилась, что немцы действительно не берут в Германию болезненных и хилых.

В тот же день Клава пришла к Елене Александровне.

— Можно с вами говорить откровенно?

— А разве у нас когда-нибудь было по-другому? — удивилась Елена Александровна.

— Да нет, — смутилась Клава. — Очень вы рискуете многим. Боюсь я за вас.

— А за себя не боишься? А за ребят? Эх, Клаша, Клаша! Говори уж, мы одной верёвочкой связаны.

И Клава поведала о своём плане. Нельзя ли девчат, которым грозит отправка в Германию, снабдить справками о плохом здоровье, о болезнях? Может быть, это кому-нибудь из них и поможет.

— Попробую, — согласилась наконец врач. — Но много девчат ко мне не посылай. Может показаться подозрительным. Я тут поговорю с другими врачами, думаю, что не откажут.