Наблюдая его, Самохвалов удовлетворенно улыбнулся.

– Так вот, – сказал он, – господин Лавров сожалеет о том же, о чем сожалеете и вы, да да, не отрицайте. Он прекрасно чувствует существо момента. Однако его в меньшей степени, нежели вас (впрочем, может быть, вы и притворяетесь), устраивает то всеобщее воодушевление, которое, как он считает, правительство наше очень ловко использовало для того, чтобы раз и навсегда покончить с внутренней смутой. Вот в чем гвоздь.

– Интересно. Что вы говорите? – притворился удивленным Бибиков.

– А вы вроде бы об этом и не догадывались? – покачал головой Самохвалов. – Полноте, Степан Орестович, здесь передо мной проходили и не такие конспираторы.

– Я не конспиратор.

– Тем хуже для вас, – сказал, прикасаясь ладонью к черепу, Самохвалов, – если бы вы были конспиратором, то не сидели бы в Алексеевской равелине.

– Роковая ошибка, – развел руками Бибиков, – и я надеюсь, что в ближайшее время она будет исправлена.

– Надеяться ваше право. Впрочем, вам ничего больше и не остается. И еще: не считайте нас, Степан Орестович, наивными младенцами. Уж на что господин Нечаев был великий мастер на перевоплощения, но ничего, схватили и его.

– Я не имею ничего общего с господином Нечаевым!

– Разумеется. Но мы вас в этом и не обвиняем. Скажу больше, хотя, может быть, это и несвоевременно: оружие, найденное у вас, действительно оказалось в ваших вещах случайно.

– И на том спасибо, – облегченно проговорил Бибиков, хотя откровенность жандармского офицера не обещала ничего хорошего. По обыкновению, она предшествовала вынесению окончательного приговора. "Неужели все таки каторга?" – ужаснулся он.

Самохвалов с профессиональной цепкостью следил за выражением его лица.

"Эх, Москва матушка, – подумал Бибиков, вспомнив допрашивавшего его в Арбатской части жандармского чина. – А ведь и впрямь далековато ей до Петербурга!"

За все время его пребывания в Петропавловской крепости это был первый, хотя и неофициальный, допрос, который сам полковник называл "беседой".

Ничего себе беседа! За каких нибудь полчаса он узнал о Бибикове больше, чем узнали за месяц его пребывания в московской тюрьме. "Не надо было с ним откровенничать", – пожалел он. Но сделанного не вернешь.

Самохвалов встал, самодовольно провел ладонью по черепу и вежливо распрощался с ним.

– В самое ближайшее время вас переведут на Шпалерную, – сказал он. – Сожалею, но там вы будете обставлены значительно меньшим комфортом. Да, кстати, чуть не забыл: у вас нет ко мне жалоб? Питание удовлетворительно?

– Вполне.

– Тогда разрешите откланяться. Признаюсь, Степан Орестович, беседа с вами доставила мне истинное удовольствие. Бедная Россия! Как жаль, что такие умы направлены на разрушение, а ведь сколько пользы вы могли бы принести, служа своему Отечеству. Жаль, очень жаль, – повторил он в задумчивости и вышел.

Дверь за ним закрылась, загремели ключи, и Бибиков снова оказался в одиночестве.

44

В первых числах октября в Москве произошло событие, неожиданным образом перевернувшее жизнь Щеглова, Вареньки и Дымова: на квартире одного из студентов была арестована группа молодых людей, занимавшихся чтением нелегальной литературы.

Событие это ничем не выделялось бы из числа других таких же событий (аресты по этому поводу случались чуть ли не каждый день), если бы во время допроса одна из девиц не назвала фамилии Вареньки, которая была занесена в протокол и, возможно, была бы вскоре забыта, если бы протокол среди прочих дел не оказался на столе генерал лейтенанта Слезкина.

Бегло и без особого интереса перелистывая бумаги, Иван Львович поглядывал на большие напольные часы: сегодня днем ему предстояла встреча у князя Долгорукова, который вот уже дважды, и с неприсущим ему раздражением, интересовался результатами расследования дела о нелегальной типографии, слухи о которой просочились в общество и вызывали у светских остряков двусмысленные шуточки по поводу некомпетентности ищеек из Третьего отделения.