|
Щедрое солнце согнало с крыш снега, высушило мостовые, и, несмотря на то что по вечерам с моря тянул прохладный ветер, по набережной фланировали нарядные толпы одесситов и приезжих, которых в этом году было значительно больше, чем обычно; среди мужчин преобладали военные, среди дам – женщины сомнительного поведения, что, однако же, никого не шокировало. Шуршали платья, позвякивали шпоры, слышался возбужденный смех. Гвардейцы демонстрировали свою безупречную выправку, а дамы – роскошные бюсты.
Не то приближение весны, не то предчувствие надвигающейся опасности (слово "война" было у всех на устах) обостряло чувства, и музыка, звучавшая в ресторанах и на открытых верандах, наполняла сердца тревогой и необъяснимым трепетом. Проводы поездов, отправлявшихся в Кишинев, превращались в народные празднества. С божьей помощью турок собирались побить в короткий срок и малой кровью; знающие люди предсказывали, что самое позднее к лету должен пасть Константинополь; поговаривали даже, будто бы султан, опомнившись, запросил у государя пардону, но в это мало кто верил. В один из таких пригожих вечеров Владимир Кириллович Крайнев сидел на квартире у своего давнишнего знакомого – адвоката Артура Всеволодовича Левашова, дальнего родственника одесского градоначальника Владимира Васильевича Левашова, и, попивая ликерчик, вел с ним беседу. Ему было приятно, что судьба снова привела его в этот уютный и тихий кабинет, в котором совсем недавно, всего год с небольшим назад, вернувшись из Румынии, он так же сидел в глубоком кресле, курил дорогую сигару и слушал небрежно развалившегося перед ним на оттоманке хлебосольного хозяина. Несмотря на свою рыхловатую внешность и сквозившие в каждом жесте мягкое добродушие, милейший Артур Всеволодович был человеком далеко не робкого десятка, да к тому же еще и изобретательным конспиратором. Об этом знали очень немногие, и в числе их Владимир Кириллович, уже получивший однажды из его рук новенький паспорт подданного Российской империи. И тем не менее фигура эта и для Крайнева до сих пор оставалась во многих отношениях загадочной. Он часто, и не без оснований, задавал себе вопрос: что же все таки привело этого избалованного, любящего красиво пожить и вкусно поесть жизнерадостного господина на путь, который в один не очень прекрасный день мог решительно изменить всю его судьбу и перечеркнуть столь блестяще начатую адвокатскую карьеру… С рассеянной улыбкой согревая в ладонях пузатую коньячную рюмку, Левашов сочувственно выслушал рассказ Владимира Кирилловича о его похождениях в Петербурге. – Я рад, – сказал он, – что могу оказать тебе еще одну маленькую услугу. Товарищами твоими займутся другие люди, а что предстоит сделать мне? – На сей раз немного, – проговорил Крайнев, дымя сигарой, – просьба моя такова: как журналисту мне бы хотелось попасть на театр военных действий… – Только и всего! – воскликнул Левашов. – Да разве тебе не известно, что все корреспонденты уже высочайше утверждены?! – Как? Значит, никакой надежды? – Совершенно. От "Одесского вестника" едет Сокальский, ты его знаешь. Недавно у меня был проездом Максимов – он утвержден от "Биржевых ведомостей". Едут еще Каразин от "Нивы" и "Пчелы", Мозалевский от "Санкт Петербургских ведомостей", ну и еще три четыре человека, среди них Немирович Данченко. – Как же быть? – Нет чтобы связаться со мной пораньше. – Словно тебе неведомо, при каких обстоятельствах я оказался в Одессе… Но все таки, ты можешь мне что нибудь предложить? Левашов сделал неопределенный жест рукой, словно нарисовал что то в воздухе. – Надеюсь, на сей раз документы твои в порядке? – вдруг спросил он. – Об этом можешь не беспокоиться. Левашов задумчиво потеребил бородку. |
