– Не думаю. Скорее убежден в обратном.

– Послушайте, – заметно нервничая, Громов сделал глубокую затяжку, – а не внушил ли вам господин Самохвалов верноподданнические иллюзии?

– Кстати, о Самохвалове и иллюзиях, – прервал его Степан Орестович. – Я обращался с просьбой разрешить мне выехать добровольцем, еще находясь под арестом.

– В самом деле? – оживился Громов.

– Конечно.

– И вам было отказано?

– Разумеется.

– Думаю, господа из Третьего отделения просто боялись выпустить вас из каталажки?

– Не только. Мои взгляды на этот вопрос решительно разошлись со взглядами господина Самохвалова.

– Да да, – поморщившись, сказал Громов и медленно перевел взгляд на Дымова.

– А вы, молодой человек, конечно, затем только и приехали в Одессу, чтобы встать под священные, так сказать, знамена? Или я ошибаюсь?

Дымов вспыхнул.

– Вы зря иронизируете, – живо вступился за него Бибиков. – Я уже беседовал с Иваном Прохоровичем и уверен, что он сделал честный и единственно возможный в его теперешнем положении выбор. Он едет со мной.

– Что ж, похвально. Но вы, надеюсь, объяснили ему хотя бы, что такое война? – неторопливо потушив в блюдце папироску, заметил Громов.

Все напряженно замолчали.

– Не будем спорить, господа, – прервал молчание Крайнев. – В конце концов, убеждения наши остались прежними. Я верю Дымову, хотя и знаю его недавно, но уже имел о нем некоторое представление по рассказам Щеглова. Вы, кажется, тоже медик? – повернулся он к Дымову.

– Курса я не прослушал до конца, но знаний моих вполне достаточно, чтобы показать себя в деле, – проговорил Дымов, все еще смущаясь под пытливым взглядом Громова. – Петр Евгеньевич Щеглов, – продолжал он с усилием, – вполне разделял мои намерения…

– Петр Евгеньевич Щеглов всегда был и остался идеалистом, – выслушав его сбивчивую реплику, заметил Громов. – Его увлечения экономическими теориями всем нам хорошо известны.

– Что тем не менее не помешало ему вступить в армию Гарибальди, – подхватил Крайнев, – и принять живое участие в организации вашего побега…

– Впрочем, как вам будет угодно, – сказал Громов, немного смутившись, и зажег новую папиросу. – Время покажет, кто из нас прав…

– И надеюсь, что это случится в самом ближайшем будущем, – сказал Крайнев.

– Что ж, видимо, придется подождать.

Он встал и обнял Владимира Кирилловича.

– Вы честный и мужественный человек, сказал он неожиданно мягко и трогательно, – я обязан вам своей свободой и, поверьте, не забуду этого никогда.

Потом он тепло распрощался с Бибиковым, а руку Дымова задержал в своей чуть дольше обычного.

– Вы самый молодой среди нас, будьте мужественны. А за сегодняшнее не обижайтесь.

Вскоре Громов уехал в Петербург, чтобы оттуда перебраться за границу, а Бибиков с Дымовым направились в одну из городских больниц. Принявший их пожилой врач, известный в Одессе хирург, уже облачившийся в военную форму, не был придирчив, не разглядывал на свет документы и не выяснял их прошлого, а тут же с собственноручной запиской отправил по инстанции. В инстанции еще меньше интересовались личностью каждого – санитаров было мало, все рвались в бой, а особенно трудно обстояли дела в болгарском ополчении.

"Выезжайте немедленно в Кишинев, – сказали им, – и обратитесь там к Константину Борисовичу Боневу".

Хотя ополчение и формировалось в основном из граждан болгарской национальности, среди офицеров, унтер офицеров и нестроевых старших званий было много и русских; русским, в частности, был и врач шестой дружины.