– Да и было отчего, – отвечал Зарубин, – Михаил Григорьевич как истинный знаток своего дела развернул перед Миланом блистательные планы. Впрочем, я не присутствовал при их конфиденциальных встречах, не могу утверждать наверное, о чем они вели беседы. Но генерал сразу же приступил к делу, и не без успеха. Уж это то у всех было на виду – турок били не раз, так что очень скоро от их самоуверенности не осталось и следа.

И поручик принялся расписывать с красочными подробностями операции, которыми руководил Черняев.

– Однако же мой друг Лечев расскажет вам больше интересного, – вдруг повернулся Зарубин к своему приятелю. – Он даже побывал в плену у башибузуков, и князь Милан вручил ему за храбрость памятную саблю. Да не скромничай же ты, Димитр, – подтолкнул он локтем соседа.

Тот смутился и как то беспомощно огляделся вокруг, будто искал, куда бы спрятаться от устремленных на него любопытных взглядов.

– Мы ждем, – сказала, кокетливо посматривая на Лечева, полная блондинка. – Что же вы молчите? Говорите же!..

Лечев совершенно растерялся, а слова, которые должны бы приободрить, ввергали его в еще большее смущение.

– Да я не знаю, право. Всеволод, как всегда, преувеличивает…

– Но саблю то вам жаловали? – не унималась блондинка. Ей явно доставляло удовольствие его поддразнивать.

– Нет, простите… то есть, разумеется, но…

– Он оставил ее дома, – с легким смешком поспешил ему на выручку Зарубин.

– Совершенно верно, – облегченно выпалил Лечев и вдруг вовсе смутился: ему отчего то показалось, что он допустил невероятную оплошность.

– Да полно тебе, Димитр, – обнял его за плечо Зарубин. – Уж коли сам не хочешь, дай мне рассказать.

– И верно, – с благодарностью поглядел на товарища Лечев, – у тебя это лучше получится…

– Нет нет, – запротестовали дамы, – пусть ваш приятель расскажет сам.

– Вот видишь, – пожал плечами Зарубин. – Так что уж будь добр.

– Вам про саблю или про башибузуков? – все еще с трудом подбирая слова, начал молодой человек.

– Ты про все рассказывай, – приободрил его Зарубин с той простоватой грубоватостью, которая возможна лишь между близкими людьми. – Саблю то тебе за что пожаловали?

– Да, верно, ничего такого и не было, – сказал Лечев, – разве что за пленного? Ну так я по порядку, хотя уверяю, что ничего интересного в этом нет… Послали меня в разведку, и не одного, а с сербом Петрой Кочичем, Всеволод его хорошо знает. Помнишь Кочича?

– Еще бы не помнить! – живо подхватил Зарубин. – Веселый был малый и сорвиголова.

– Вот вот, именно: как в разведку, так тут и непременно Кочич. Он и по турецки говорил, как на своем родном, и в горах любую тропинку знал, потому что в этих местах родился и вырос. А еще у Кочича злости было на троих: турки у него сестру замордовали, а мать скончалась от горя. Да и ловок был – сущая бестия, нож бросал на десять шагов, и все без промаха…

Робко начав, Лечев постепенно увлекся и, кажется, завладел вниманием капризных слушательниц. Даже Зарубин смотрел на него во все глаза, словно видел впервые.

Если не считать, что в словах Димитра была опущена одна очень важная деталь, то все в них было сущей правдой. Он и в самом деле ходил с Кочичем к туркам, оба они были схвачены, и Кочич умер под пытками, а Лечева заперли в сарай, откуда он бежал; затем, вместо того чтобы сразу же пробираться к своим, три дня терпеливо охотился за турецким бинбаши, ради которого и был послан во вражеский тыл. Охота оказалась удачной; еще сутки он тащил связанного турка к своим, где и сдал с рук на руки начальству…

Все именно так и произошло, а то, о чем умолчал Димитр, знали только он и Зарубин: задание взять бинбаши было сугубо секретное.