– А скажите, – обратилась к нему все та же настойчивая блондинка в тальме, – правда ли, что князь Милан Обренович очень молод?

Опасная тема осталась позади, и Лечев облегченно улыбнулся:

– Милану двадцать два года.

– Что вы говорите! – изумленно воскликнула дама. – Эти горцы настоящие мужчины…

– Уж не хотите ли вы сказать, что у нас мужчины перевелись? – с наигранной обидой обратился к ней Зарубин.

– Ах нет, что вы. – Дама обмахнула лицо кончиком кружевного платочка.

– Вот Лечев, – продолжал поручик, – вы только что изволили выслушать его историю, а ведь ему нет и двадцати.

Лечев с укоризной посмотрел на приятеля.

– Что же в этом удивительного? – продолжал Зарубин. – Или вы здесь и впрямь думаете, что наши старички, столь бойко стреляющие друг в друга депешами и посланиями, столь же бойко владеют и оружием?..

– Однако же вы сами рассказывали про Черняева, – попробовала возразить дама.

– Михаил Григорьевич тоже отнюдь не стар, – заметил поручик, – ему еще нет и пятидесяти. К тому же он – боевой генерал, я вам давеча об этом докладывал…

– Да да, – сказала блондинка. – А вы, что же вы, господин Зарубин, не расскажете нам о своих подвигах?

– Всеволод Ильич поскромничал, – вмешался в разговор Лечев. – И так почти всегда. А про то и ни слова, что у него золотое оружие…

Обстановка разрядилась; забыв о Лечеве, все дружно приступили к поручику, но Зарубин был не промах; он шутил и отделывался вместо рассказов анекдотами и прибаутками.

Тем временем близился завтрак, общество стало понемножку распадаться, и скоро друзья остались на террасе в одиночестве. Зарубин прохаживался между креслами, хмыкал и чему то улыбался, Лечев сидел молча, погрузившись в свои мысли.

Пока они плыли из Одессы в Ливадию, куца его уговорил ехать с собою Зарубин, отец которого состоял в должности при генерале Милютине, пока за бортом голубело море, настроение его было приподнятым и даже праздничным и мрачные мысли, которые нет нет да и одолевали его еще по дороге в Россию, быстро рассеялись.

Легко и просто ему жилось также и в первые дни после того, как они высадились на берег, потому что дни эти были заполнены дальними прогулками по окрестным лесам к водопаду и на яйлу, беззаботными спорами и пирушками в холостяцких компаниях, где говорили о лошадях и о женщинах и очень редко о политике. И уж тем более невозможно было предположить, что именно сегодня, когда утро обещало быть таким приятным, а вокруг сидели хоть и не очень умные, но милые и воспитанные дамы, Зарубину вдруг взбредет в голову представлять своего приятеля как героя и отчаянного рубаку, а потом заставить его рассказывать о себе. С этого все и началось: одни воспоминания потянули за собой другие, и так пошла перед его взором череда прожитых дней, не все из которых хотелось бы и вспоминать, но так уж беспощадно устроена наша память; она – как подернутые пеплом угли костра: пошевели их слегка, а дальше они засветятся сами, иные лишь сверкнут и тут же погаснут, а другие вспыхнут затаенным и злым огнем…

Детство Лечева прошло неподалеку от Стара Загоры – вернее, не детство, а первые дни его детства, от которых только что и остались какие то сны не сны, но трудно уловимые и еще труднее объяснимые смутные образы: берег незнакомой реки, белая мазанка, розы у крыльца, чье то морщинистое лицо, высокое дерево и горы вдалеке; потом, уже яснее, вспоминалась пыльная дорога, скрип телег, костры, гортанные крики, детский плач и он, Димитр, маленький, брошенный всеми, семенящий босыми ногами по усеянной колючей травой тропинке, взбегающей к самому небу, к зацепившемуся за вершину белому облаку…

Наконец пришло знание.