После Десятой Ночи Гаррет раздвоился. Его жизнь оказалась разделена на две грани – соприкасающиеся, как человек и его тень, но совсем разные. Он был синим плащом, другом Канниша с Мауром, служил у капитана Сенита. И, отдельно и тайно, приходился не пойми кем девушке, которую встречал трижды в жизни, зато почти каждую ночь видел во снах. Ее подстерегали опасности, а его мучил голод – не только по физической близости, хотя и по ней в том числе, но и по звуку голоса, завитку улыбки, по мрачной язвительности, скользившей под ее шутками, как река подо льдом.

Больше половины той ночи они разговаривали – разговаривали, и все. О превратностях дворцовой жизни, о том, как Элейна потеряла свой прежний дом, потеряла мать и едва не потеряла подругу Теддан. Под конец оба слишком устали и сидели молча, облокотясь друг на друга. И не было ночи великолепней – кроме проведенной в первый раз с нею вместе.

То, что ей грозила опасность, не давало покоя, словно песок в простынях. Он не знал отдыха и, чем бы ни занимался, думал о ней, думал, что ему предпринять, как с нею сблизиться и избавить от бед. Как увидеться, как вдохнуть глоток ее воздуха – Гаррет грыз эту головоломку, и не с кем было ему поделиться. Углубляясь, он обратился к подробностям дела: как переплетают книги? Как сопоставить почерк с рукописцем? Что известно гильдиям о князе Осае? Что говорят о Бирне а Сале в народе? Хоть какие-то сведения. Все, что угодно. И все это взвалено на плечи его одного, за исключением того, что и она несла эту ношу.

Третья же его жизнь – сына главы купеческого дома, брата женатого человека и деверя его инлисской супруги – Гаррета едва ли затрагивала. За считаные месяцы та жизнь казалась уже слишком далекой, чтобы хоть как-то влиять на его настоящее.

Они пересекли широкую улицу. Справа нависал Храм, словно гора, несокрушимый и крепкий. Гаррет замедлил шаг. Поймал взгляд Марсена:

– В оконцовке я тебе нужен?

Бывалый стражник пожал плечами:

– В остатке самые почести – тем, кто конвоирует этакого подонка в узилище. Не хочешь сам, нам с мелким достанется больше славы.

– Забирайте, – сказал Гаррет и повернул на восток. – Подкинете мне немного славы в следующий раз.

– Куда ты? – окликнул вслед Маур, но Гаррет лишь отмахнулся.

Солнце уже не так быстро двигалось по небу, как пару недель назад. Дни тянулись навстречу чаемой весенней поре, но морозы лютовали самые жестокие. Отдирать ото льда и мерзлого камня придется не только тушки лисиц и собак. И сейчас некоторые из обреченных на гибель от холода выстаивали в благотворительной очереди. Они жались к стене, зарываясь в лохмотья и безнадегу. Обезумевшие наполовину или же полностью, истощенные, со слезящимися глазами от жажды вина или чего покрепче, да и просто невезучие – все они раз в день приходили в храм за горсточкой пищи. Недостаточной, чтобы выжить, а лишь замедляющей приход смерти. Из милости немилосердного бога. Они шарахались в сторону, когда Гаррет проходил мимо. Он старался не смотреть им в глаза, на случай коль вдруг его взор отпугнет их от уготованного скудного подаяния.

Очередь кончалась открытой дверью. Запах разваренного пшена и ячменя облаком пара несло на улицу. Гаррет протолкнулся вперед, и никто в очереди не возразил. Внутри обездоленные набивались плечом к плечу вокруг трех узких столов, поглощая жижу из жестяных мисочек. Когда один доедал, приходской смотритель выпроваживал этого мужчину, а может, женщину или ребенка, на мороз и заводил на свободное место следующего во главе очереди. Гаррет не думал, что до захода солнца им удастся накормить всех.

Один из смотрителей был широколицым мужчиной со всклокоченной шапкой волос и пухлым подбородком. Его жреческая ряса была груботканой и бурой, однако под ней он носил шерстяную фуфайку.

– Вы Хараль, – произнес Гаррет.