– Знаю, – сказал Гаррет. – За это прошу прощения.

– Дядя Роббсон передал, что с тобой разговаривал. Про баржу с сахаром.

На тренировочном дворе кто-то крикнул о начале поединков. Стук деревянных учебных мечей деранул уши.

– Было такое, – произнес Гаррет.

– Они хотят, чтоб ты вернулся, – сам себе кивнув, сказал Вэшш. – И я пришел сюда и… Ведь правда, ты же спишь в одной комнате с пятью другими мужиками. А твоего довольствия едва хватает на прокорм, а уж никак не на отдельный дом или свое дело.

– Меня устраивает, – сказал Гаррет. – Суть не в оплате.

– Я обучаю Ирит. Объясняю ей, какой в действительности Китамар, каково ей будет здесь жить. Она не та, что ты думал. На самом деле она совсем другая.

Вэшш на него не смотрел. Глаза брата перебегали с окна на очаг, еще на пол. Куда угодно, но не на Гаррета. Его рот тонко сжался, раньше так бывало, когда младшего тошнило. А Гаррет чувствовал лишь усталость.

– Да, ты прав, – сказал он, но Вэшш продолжал, не обращая внимания:

– Ирит забавная. Этого не понять, не проведя с нею какое-то время, но она знает толк в колючих шуточках. И совсем одинока. Ей столько пришлось оставить, чтобы поехать сюда, а мы ни о чем ее даже не спрашивали. Ни о чем не знали. – Вэшш опустился на лавку напротив, уперев локти в колени.

– Согласен, и тут ты прав, – сказал Гаррет. – Наверняка со временем я бы хорошенько ее узнал. И не сомневаюсь, что она – замечательный человек.

– Дома не знают, что я у тебя. Не говори им, что я приходил. Ладно?

– Я понимаю, ты хочешь меня вернуть. Своим уходом я подвел всю семью. Груз на моей совести, и, поверь, мне его не сбросить. Но есть по-настоящему я, а есть тот, кем вы меня хотели бы видеть. И эти двое между собой не стыкуются.

– Не знаю, чего хочу я, – сказал Вэшш и впервые, как пришел, посмотрел в глаза Гаррету. – Впрочем, неправда. Я гляжу на тебя и вижу, какую ты совершаешь ошибку. Нет, дай закончить. Мне ясно – ты скучаешь по друзьям, хочешь остаться кем был, когда был мальчишкой. Еще ты осаживаешь отца, чтобы он не указывал, как тебе жить. Ты поступаешь наперекор, и сейчас тебе жалеть не о чем, но через пять лет? Десять? Двадцать? Ты будешь кем-то вроде дядьки Канниша, который хвастается случившимся не с ним и строит из себя героя эпохи, хотя на самом деле простой наемник, кому повезло сесть на жалованье из наших налогов. Для тебя я хочу лучшего. Хочу, чтоб ты жил как заслуживаешь, а не этакой жизнью. Но… но если ты вернешься, не обещаю, что останусь я.

Гаррет словно ослышался или не до конца разобрал сказанное. Он понимал слова, но осмысленно сложить их вместе не мог.

– Я не выдержу смотреть на вашу с ней свадьбу, – сказал Вэшш. – Думаю, это меня убьет. Поэтому я не знаю, что делать.

Гаррет наклонился вперед, его поза так походила на позу брата, что вместе они сидели как бы по обе стороны какого-то странного зеркала.

– Ты ее любишь.

– Я ей не говорил. Никому не говорил. Но когда ты ушел, я страшно обрадовался. И устрашился того, что обрадовался. Подумал, может, это мой шанс. Тем, кто женится на ней, буду я, у нас получится с караваном, дом будет спасен, а я… я буду с ней. Потом отец и Роббсон начали строить планы, как вернуть тебя назад, и я испугался. И мне так жаль, что я не желаю твоего возвращения, ведь я очень хочу, чтобы ты жил дома! – Он не обратил внимания на побежавшую по щеке слезу. – Я рвусь на части, брат. Сражаюсь сам с собой – и с тобой тоже.

Будто ему в ответ, шум и крики с тренировочной площадки переменились. Стук деревяшки о деревяшку уступил лязгу настоящей стали.