Элейна попробовала улыбнуться, попробовала засмеяться, но ей не хватило сил. Поэтому она придвинулась ближе, сомкнула ладони. На глаза наползли слезы, и бледная родственница положила руку ей на плечо.

– Получается, да, – произнесла Андомака. – Дело в вашем отце? С ним что-то случилось?

С резким смешком Элейна откашлялась. Ради этого она сюда и пришла, но сейчас над ее сердцем довлели не Осай, не странные книги и не отцовская обеспокоенность. Вокруг пели птицы, как жаль, что не тихие.

– Нет, кое-что случилось со мной, – сказала девушка. – Как вы справляетесь, когда вам приходит на ум, что, возможно, лучшее из того, что вам суждено, уже в прошлом?

– Вы молоды, – сказала Андомака.

– Оттого еще хуже. Что, если за всю вашу жизнь подлинно вашей была лишь одна минута, а остальное принадлежит другим? Вы обязаны думать о них и быть такой, как положено. А после? – Элейна улыбнулась, и с ее века соскользнула предательская слезинка. – Когда эта минута прошла? Как долго можно прожить воспоминанием?

«Оно дает тебе все на свете, потому что обходится тебе ценою всего, – пришло ей на ум. – Не жди от него любви, не жди справедливости».

Андомака свела свои почти невидимые брови и мягко коснулась головой лба Элейны. Теплее объятий. Только стыд от того, что она уже и так плачет, помог Элейне сдерживаться и не хлюпать носом. Столь горестная тоска оказалась для нее потрясением. Она-то думала, будто счастлива. И верно, была. Вот только ничего не гложет больней, чем ушедшая радость.

Андомака сделала глубокий, медленный вдох, затем еще. Элейна подхватила намек, задышав в такт дыханию женщины. В себя, затем задержка на пике вдоха, высвобождение и снова пауза, когда внутри ничего. После нескольких повторов она осознала, что понемногу успокаивается.

– Молодость ужасна, – сказала Андомака. – В иные дни быть молодым – это как сбрасывать кожу. Даже сам воздух болезненно жалит.

Элейна вытерла слезы рукавом платья.

– Со временем становится легче?

– Иногда. Некоторым людям. Иногда обстоятельства складываются сами собой. Но я удивлюсь, коли женщина ваших лет станет женщиной лет моих и избежит на этом пути мгновений искренней радости.

– Кажется, мне пока только хуже.

Андомака вздохнула:

– Если бы вы нашли выход, то перестали б отчаиваться. Когда впереди просвет, то какой бы сильной ни была боль, ей не сломить нас, не так ли?

– Простите. Я, наверно, несу глупости.

– Нет, – сказала бледнолицая женщина. – Вовсе нет. Отчаяние, и радость, и становление той, которой предстоит быть. Это серьезный труд. Я польщена тем, что вы обратились ко мне. Знайте, я здесь, когда и что бы вам ни понадобилось.

– Спасибо, – сказала Элейна. И потом, уже тише: – Спасибо.

19

Когда подоспело время, Гаррета не спросили, согласен ли он вызваться добровольцем. Никого из новеньких не спросили.

За два дня до фестиваля жатвы Гаррет готовился выйти в очередной патруль. Каждый новый день заметно укорачивался, и ночами по-особому холодало – такого не ощущалось с весны. Это была первая смена, когда Гаррет не охранял привратный пункт сборов и не взымал подати на мосту, а заступал на дежурство со Старым Вепрем и дядей Канниша Марсеном. Маур уже предупредил друга, что тому стоит ждать подколов и издевательств от служивых, поэтому сперва Гаррет подумал, что Геллат над ним смеется.

– Твой обход отменили, – сказал ему Геллат.

– Само собой, – согласился Гаррет, продолжая зашнуровывать сапоги.

– Нет, серьезно. Сегодня ты здесь на весь день. И капитан ждет тебя на строевой площадке. Поживей.

Гаррет закончил с сапогами, отчасти веря, что на выходе Марсен со Старым Вепрем будут тыкать пальцами и ухохатываться над его досадой, но по двору и в самом деле расхаживал капитан.