– Я… да, наверное.

Довольная, дама-историк шире приоткрыла глаза. Улыбнулась, лучась одобрением и поддержкой. В мысли вторглось, как стоял Гаррет Лефт, глядя в окно на город, и как она раздевалась за его спиной. Элейна отогнала воспоминание.

– Хотела сказать, что при дворе нет недостатка в мужчинах, готовых составить партию, – пояснила, пожалуй чересчур торопливо, Элейна.

– И тем оно рано иль поздно и кончится. Но основные династические линии уже туго сплелись между собой. Если какая-нибудь Рейос или а Джименталь не выкроит часочек с дворецким или портным, великие семейства будут как те породистые кони, которых близкородственно доскрещивали до хрупких ног и расшатанных суставов.

Элейна поймала себя на том, что долго потягивает чай ради повода не заговаривать. Летописица тоже ушла в свои мысли, и некоторое время обе молчали.

– Вот почему я влюблена в свой труд, – наконец произнесла Мика Элл. – История – она же все! Производство зерна и реформы – точнее, отсутствие реформ – придают облик нашему городу и жизням его горожан. Так же, как громкие заявления и постановки на политических подмостках. Но у событий есть и подспудная, более человеческая сторона, согласны? Судьба целого рода может измениться, когда кто-то с кем-то ляжет в постель. Ревность разжигает и большую войну, и малую склоку. И правит бал случай. Абелин Рейос был непревзойденным искусником, такого еще не видел двор. В двадцать лет он подавился косточкой. Устройства, которые он мог бы изобрести, останься жить, изменили бы само естество нашего города, но увы.

– Я и не слышала о нем, – сказала Элейна.

– Его время никак не соприкоснулось бы с вашим. Он жил как раз передо мной, а мои годы уходят изрядно вдаль. Но вы интересовались двоюродным дедом? Кто были его любовницы?

– Я лишь… Здесь, во дворце, я начала полагать, что недостаточно хорошо его знала.

– Осай был обворожительным мужчиной. Таким смешным в юные годы. Однажды он написал пьесу, и ее поставили при университете в Притечье. Он даже сам сыграл роль, под личиной. Айрис потом бесился в ярости. Но пришел день, и Осай сел на престол, а та его часть характера… Вскоре после его вокняжения они с братом – вашим дедушкой – размолвились. И теперь, думая об этом, я вспоминаю слух о том, что Осай перед смертью Айриса крутил с кем-то тайную любовь и точно так же вскоре размолвился. – После этих слов взор Мики Элл изменился. Улыбка увяла в нечто вроде мрачной гримасы. – Но вот настали новые дни, а ваш отец по-прежнему близок с мальчишкой Старого Карсена.

– Они все время были близки, – сказала Элейна. – Знали друг друга целую вечность.

– Странная штука эта вечность. Знаете, я считаю, история похожа на… поединок. Своего рода схватку. У вас есть клинок, у того парня свой, но, по сути, дело-то не в мечах? Дело в образе действий. Неизменных навыках. Как он, к примеру, перед ударом всякий раз отклоняется влево. Или как после выпада прикрывает глаза. Все, что делаю я, то есть мы – я ведь ни в коем случае не единственная ученица исторической науки, – фехтуем в паре с этим миром. Разглядываем последовательности и пытаемся понять, что они значат. – Она улыбнулась. – И когда образ действий резко меняется, это всегда интересно.

– Полагаю, согласна.

– Есть вещи, подвластные нам, а есть те, с которыми приходится мириться всю жизнь. Тем интереснее разобраться, какие из них какие.

По Элейне пробежал внезапный озноб, не имевший ничего обшего с температурой в комнате.

Элейна не осознавала, насколько дворец стал ее подавлять, пока не шагнула за его территорию. Идти пешком от расположения дворца до Братства Дарис было вовсе не долго.