|
Сгустившаяся ночь обесцвечивала его, выкрасив во все серое. Его выкрики резко оборвались, когда он увидел Гаррета, и попятился прочь с глазами, полными одновременно уважения и страха. Дальше по дороге у открытой пекарни стояла женщина, распродавая со скидкой остаток сегодняшних хлебов. С ней перешучивались полдюжины мозолистых мужиков в замызганных куртках. Крестьяне, пришедшие в город с урожаем, устраивали себе маленький праздник. Гаррету захотелось, чтобы они попытались удрать с ее хлебом или деньгами – просто чтобы дать повод оборвать это тягостное мгновение.
– Мне надо над этим подумать. – Не о чем думать, – произнес Роббсон. – Генна надеется всей душой, что мы вытянем китамарскую часть сделки. Она слишком многое сделала, слишком многим пожертвовала, чтобы нам не приложить какие ни есть наши чертовы силы, лишь бы только оно заработало. – Я сказал, что подумаю, – сказал Гаррет. – Ладно. Переспи с этой думкой. А потом по собственной, едрить, доброй воле поспеши назад и женись на девушке. Потому как если не женишься, мы потеряем ее доверие. А с утратой доверия зимний караван пойдет прахом. А если зимний караван пойдет прахом, то у тебя больше не будет дома и спешить назад будет некуда. 18
Подобно Зеленой Горке и Китамару вообще, дворец гудел приготовлениями к фестивалю жатвы. Годами ранее вовлеченность в эту суету не обошла бы Элейну. Особенно в детстве, когда отец устраивал торжество уже из самих приготовлений. Надо было заказывать костюмы, принимать решения, какую еду и вино выносить гостям, обходящим родовые особняки и братства, подыскивать танцоров, художников и поэтов. Жатва была временем признательности за пищу, благодаря которой город переживет очередную зиму, очередную весну. А также временем похвальбы – сколько снеди твоя семья способна раздать и какое чудесное представление сумеет поставить. Когда Элейне было лет восемь, она решила – лишь боги ведают почему, – что им необходим настоящий дракон. Отец нанял ваятеля из Коптильни отлить каркас из железных ребер на сцепке, в двадцать пять футов от носа до хвоста, и труппу танцоров – посадить внутрь. На спину громадного чудища специально для дочери приладили металлическую сидушку, и она скакала на драконе взад-вперед по улицам Зеленой Горки, пока не пресытилась весельем. В этом году, первом его правления, отец строил повозку – непомерной величины. Видом она должна быть подобна гордому паруснику, и верховные жрецы братств поплывут на ней через город. Четверо суток, пока собирали эту громаду, на дворе у конюшен трудились плотники, сгружались штабеля древесины и бочки с краской. Гигантские колеса насаживали на оси из цельных стволов, окованных металлом, и до Элейны пару раз доносились споры о том, какой маршрут должна избрать великая колесница, дабы на поворотах не застревать между домов и деревьев. Если бы слово «дом» по-прежнему означало поместье а Саль, то кто-нибудь из своих обязательно бы подметил, насколько нынче мал ее предпраздничный вклад. Но домом теперь стал дворец, поэтому прошлое обнулилось. Ничто в ее поведении не показалось бы странным, поскольку ничего привычного еще не сложилось. Она могла сделаться любой вариацией себя, и никто бы не заподозрил неладного, за исключеньем, возможно, отца, но тот был слишком погружен в заботы, чтобы это заметить. Вот так она оказалась вольна поступать на свое усмотрение. Халев Карсен сидел в одной из библиотек, перед ним на подставке был открыт древний том. Когда Элейна вошла, Карсен поднял глаза – угрюмясь, пока не увидел, кто это. И чуть не расцвел с облегчением. – Доброе утро, – произнес он. Подход к Карсену она продумывала заранее. На ее памяти Халев всегда был ближайшим отцовским товарищем: вместе с ними обедал и ночевал в их усадьбе, когда нездоровье собственного отца гнало его из дому. |
