Отец с дуэньей подписали брачные обязательства, а жрец и Сэррия поставили свидетельские отметки.

– Убедитесь, что даты разборчивы, – сказал отец. – Очень важно, чтобы даты были четкими.

– Маннон, старый приятель, – сказал священник. – Сегодня день, исполненный счастья. – Будто слова помогут приблизить желаемое к правде.

– Так и есть, – сказал отец. – А когда нас вызовут к магистрату разбирать, по гильдейским ли правилам прибыл наш караван, мы будем счастливы, коли сумеем ответить ясно и однозначно.

Если глаза священника и выдавали капельку боли, если сокровенная суть ритуала малость подешевела, если праздник любви, и согласия, и всего, что при этом подразумевалось, немного потеснила проверка – во всех ли копиях брачного договора совпадает текст, проставлены даты и подписи, – свадьба все равно состоялась. Отец посыпал песком чернильные росчерки и, похоже, впервые за эти недели немного расслабился.

– Вот так, – проговорил он. – Честь по чести. Отнесу их себе в контору. Один для нас, один для семьи дорогой нашей Ирит, один до востребования в хранилище Храма. А пока Сэррия приготовила нам скромное угощение. Прошу, не дожидайтесь меня.

Еду выставили в малой гостиной, так как столовую отвели под алтарь. Ветчина, говядина и батат. Обжареный шпинат со сливками. Кровяной пирог. Все плотное и сытное, и огонек в очаге коптил как раз, чтобы приправить кушанья дымком. Дядя Роббсон со жрецом болтали о пустяках. Сэррия принесла Ирит и ее дуэнье лимонной воды, когда тем уже хватило вина. Отец пришел к середине застолья с кожаными, опечатанными воском футлярами – один свиток он вручил священнику, второй – дуэнье Ирит. И приступил к еде с достаточным аппетитом, чтобы окончить трапезу вместе со всеми.

Снег продолжал идти, правда, немного потише, когда Вэшш с Роббсоном провожали священника. Сэррия подала ему кожаный плащ, и Вэшш подметил, что жрец снял с шеи серебряную гривну, прежде чем выйти на улицу. Вечерело – облака начали тускнеть. Что было серым, понемногу темнело.

Двери закрылись. Вместо разговоров и песен зазвучали указания Сэррии – слуги разбирали алтарь на хранение и возвращали столовой привычное назначение. На менее засекреченной свадьбе звенели бы речи, дарили подарки, а дружки Вэшша устраивали бы розыгрыши – над ним, Ирит и их домашними, а потом заглаживали ущерб кошельками со звонкой монетой. Кругом бы царило вино, веселье и пляски до самой поздней ночи. А у них все уже кончилось. И дома, кроме семьи, никого. Ирит спрячут от города до прибытия каравана.

Кажется, дядя Роббсон почувствовал угнетенность племянника.

– Не соблаговолите ли с вашей дамой присоединиться ко мне на партию в карты? – предложил он с натужной жизнерадостностью.

– Вообще-то я надеялся, мы проведем минутку наедине, если нет возражений.

Дядя Роббсон покраснел и закашлялся:

– Конечно, конечно. Я тогда… ахх… ты… ну да.

Ирит нашлась в кухонном коридоре, разговаривала со своей наставницей текучим разливом слогов, слишком быстрым, чтобы ему разгадать их. Дуэнья в слезах целовала руки своей подопечной. Вэшшу не требовалось знание языка, чтобы понять – это прощание. Старшая женщина собралась уезжать, назад на далекий север, к своему народу и матери Вэшша, везя подтверждение, что эта часть сделки исполнена. А значит, больше нету нужды и в дуэнье. Он заставил себя подождать, пока они закончат, и только потом приблизился к своей жене.