– Прошу прощения. Проезжайте.

Встряхнувшись, карета тронулась вперед, когда вдруг между двумя ударами сердца она сообразила, чей это голос. И бросилась к люку.

– Останови коней! Стой!

Карета снова содрогнулась и встала. Успев проехать корпуса три. Элейна открыла дверь и высунулась наружу. Трое синих плащей, которых они миновали, в ужасе таращились на нее. Двое из них, вполне возможно, были тогда у лодочного сарая. Третий там присутствовал точно.

Она спустилась с порожка, сойдя на дорожную кладку. Сердце будто катилось с горы, но ее поступь оставалась спокойной и ровной. Гаррет был в плаще стражника, с мечом на боку и служебным жетоном на поясе. Элейна ясно увидела то, что он ее узнал. Двое других преклонили колени, и более мелкий потянул Гаррета за полу, чтобы тот тоже не мешкал. Вместо этого он сделал шаг ей навстречу, и оба остановились и замерли. Он стоял так близко, что она могла бы коснуться его руки – могла, но не стала.

– Новое занятие? – заговорила она.

Он бросил неуверенный взгляд за ее плечо, будто ждал, что настоящая княжна вот-вот покажется из кареты, потом перевел глаза обратно. Смущения оказалось мало, чтобы утопить в нем улыбку.

– Ага. В жизни случается всякое. Долгая вышла история.

Она вскинула бровь, одаривая его полуухмылкой:

– Я бы не прочь однажды ее послушать.

Разок кивнув, она повернулась к карете и поднялась внутрь. Здесь, на мосту, был какой-то разреженный воздух – она все никак не могла отдышаться. Шире открыла створку люка, произнесла: «Можем ехать», еще не присев на сиденье. Карета, тронувшись, застучала. Элейна приложила ладони к щекам. Теплые. И немного побаливали от несходящей ухмылки.

Она нашла его. Снова увидела. Теперь он знает, кто она.

Постепенно ухмылка пожухла, радость угасла, а ее место заняло нечто непредвиденное и печальное.

Теперь он знает, кто она.

Гаррет привалился к каменной ограде и медленно сполз на булыжную кладку. В его голове шумел ветер. Карета докатилась до дальнего берега, а там свернула на дорогу, что приведет ее к Старым Воротам. К вершине Дворцового Холма.

Он уткнулся головою в колени.

– Гаррет? – окликнул друга Канниш. – Что это сейчас было?

Часть третья

 Зима

Как город без страстей – совсем не город, так и на вожделении едином он не зиждется. Желание, ревность, торжество, досада, ярость, прощение, надежда. Жар материнской любви. Нужда ребенка в домашней пище. Тоска мужчины по женщине, по другу или по прошлому, что уже не вернуть. Без всей этой тысячи жажд, коими мучимы безыскусные, рожденные страдать наши души, любой город – лишь нагромождение древесины и камня.

Из сборника записок Анайи а Джименталь, придворного стихотворца Даоса а Саля

21

В этом году первый снег выпал рано. Щедрые горсти белых хлопьев посыпались с тускло-седого неба, столь низкого – что, казалось, рукой дотянешься. Снег пошел с первым лучом зари, и к середине утра улицы возле Дома Лефт заискрились блестками. Снег лег на крыши и увеличил на дюйм идеальной воздушной белизны садовый забор. Все в Китамаре, бывшее жестким и темным, враз сделалось светлее и мягче. Края теней утратили резкость, город, казалось, осел сам в себя, словно забравшаяся под одеяло кошка. Тут и там виднелись пятнышки света, окружившая их белизна делала ранее незримо присутствовавшее ныне отчетливо видимым. Блеклый багрянец опавшего листа, желтизна торговой вывески, коричневая густота щенячьей шерстки впервые открыли для себя снегопад.

И пусть все звуки остались звуками – движение лошадей и собак, телег и людей, – снег приглушал их. Вэшш, стоя на крыльце дома и рассматривая нагрянувшую вдруг зиму, вообразил себя отделенным от всего мира.