Проплывавшие, пока кучер лавировал среди улиц, лица были веселы, жизнерадостны и легки, но в ее воображении сквозь них проступала тень ужаса. Женщины носили венки из ярких осенних листьев – золотистых, желтых, багряных. Не зеленых. Осознание того, что придется вынести людям с наступлением покамест грозящей зимы, лишь распаляло всеобщий задор и разгул. Последний танец, последняя выпивка, последний поцелуй перед началом долгого срока.

А ведь многое в Китамаре, думала она, достойно любви. Ее город мог быть тусклым, холодным и равнодушным, но она проезжала мимо домов, где на крыльце разливали дымящийся суп полными мисками любому прохожему. Смотрела, как отцы катают детей на плечах, чтобы малышам открылся вид на море такого же, как они, гуляющего люда. Ей пришлось остановиться на площади, где встречались пять дорог, и ждать, пока не кончится грандиозная пляска – пары в своих самых нарядных одеждах вертелись слаженно в такт, а старик с бородой по живот вел их напевом и мелодично отстукивал ритм.

Новорядье не было ни богатейшим, ни самым убогим китамарским районом. Плясавшие на площади жители не боролись за выживание и не стремились превзойти соседей размахом действа или показной роскошью. Они просто сообща воспользовались минутой и разделили между собой обычай, пищу и этот день, чтобы напомнить друг другу о том, что прошел еще один год, а они по-прежнему здесь и по-прежнему заодно. Всколыхнулось воспоминание. О природе богов. О сотворении некой сущности, когда люди собираются вместе. Глядя на окончание уличного танца в хохоте и объятиях, стоило пожелать, чтобы боги именно так и создавались в действительности. Стоило на это надеяться.

После того как проезд освободился, кучер повел лошадей по боковым малолюдным улицам, маршрутом более дальним по сравнению с обычным, но сегодня более быстрым. Карета напевно гудела сообразно покрытию мостовых, покачиваясь на поворотах. Цокот упряжки складывался в гипнотический узор, плавно погружая в череду разрозненных образов. На ум пришла песенка, которую она разучивала с учителем в детстве. Затем вид из окна кельи в Братстве Кловас. Слова верховного жреца про богов, что бродят по улицам, только с хомутами на шее, как кони, что тянут ее экипаж. Взнузданные извозчиком города – прежде им был ее двоюродный дедушка, а ныне – отец. В полудреме она вообразила великанское создание, восседавшее на Дворцовом Холме, покачивая ногами над склоном Старых Ворот, в руке его хлыст…

Заорал кучер, и карета с треском остановилась. Сонливость унесло как рукой, и Элейна выглянула из окна. Они встали на мосту между Новорядьем и Старыми Воротами. Высота экипажа позволяла увидеть набегающий на нее от порта Кахон. Темные, с золотистыми переливами воды. Она потянулась, чтобы раскрыть люк, когда донесся приглушенный голос кучера, но обращенный не к ней:

– Что ты тут вытворяешь?

– Взымаю мостовой сбор, – отвечал спереди мужской голос. – Вот что мы тут вытворяем. Или вы, уважаемый, пересекаете мост в первый раз?

– Ты карету-то видишь? Видишь, что на боку? Это дворцовый экипаж. Я везу Элейну а Саль. Дочь князя а Саля. Сборы, которые вы взымаете, поверь, идут прямо в ее карман. У нас освобождение от пошлин.

Возникла пауза. Короткое негромкое обсуждение.

– Мне не было об этом известно, – сказал мужчина.

– Тебя, уважаемый, ставят на мост в первый раз? – поинтересовался возница.

– Прошу прощения.