Проснувшись, я обнаружил, что лежу в крошечной одиночке, чуть длиннее моего роста. Руки в кандалах были прикованы к деревянному приспособлению, напоминавшему козлы. Я счел это удачей, ибо меня могли заковать в колодки.

Не сразу я понял, что в камере находится еще один человек; он сидел на деревянном табурете.

Я поздоровался. Мужчина поднял взгляд. Здоровенный детина с мощными плечами и телом. Лицо его закрывала красная кожаная маска палача.

— Завтрак я не пропустил?

Проводя пытки, в Рижу чередуют избиения и применение ядовитых мазей, вызывающих боль разной степени: от ослепляющей агонии до чесотки, которую ничем не унять. Чесотка во многом хуже, потому что кожу натирают мазью и запирают узника в камере без цепей и кандалов, а затем ждут, когда он ногтями начнет сдирать собственную плоть с костей. Остановить действие мази нельзя: чесотка распространяется по всему телу, так что не остается даже малейшего участка тела, который бы не зудел. Обычно в первую очередь несчастные выцарапывают себе глаза.

Ко мне они этого средства пока не применили. Наверное, хотели, чтобы я сперва размяк, — именно поэтому я не удивился, когда палач принялся наносить мне удары в лицо, живот и спину, одновременно задавая вопросы. У него был такой сильный акцент, что я едва мог понять, что он говорит, но он как заведенный повторял один и тот же вопрос.

— Она желает знать, есть ли другие?

Удар в живот.

— Она желает знать, есть ли другие?

Удар в бок, по ребрам.

— Какие другие?

Удар в лицо.

— Она желает знать, есть ли другие?

Таким манером мы и общались какое-то время.

Иногда он останавливался, но лишь для того, чтобы сдобрить мою кожу мазью, отчего она горела так, словно мне на грудь плеснули горячего лампового масла.

Затем избиение возобновлялось.

Я не пытался молчать: это большая ошибка. Когда человек кричит, тело лучше справляется с болью. Он пытался меня разговорить, и я рассказал ему, как себя чувствую и где болит сильнее всего. Рассказал ему о себе. Я стонал и кряхтел, со слезами молил о милосердии. И когда побои прекращались и я приходил в себя, начинал делать то, что должны делать плащеносцы в плену, — пересказывал королевский закон.

— Первый закон гласит, что люди свободны, — тихо пел я. — Ибо без свободы нельзя сделать собственный выбор, а следовательно, люди не станут служить от всего сердца. Без этого невозможно служить ни богам, ни святым, ни королю.

— Какое оружие плащеносца самое действенное? — спросил нас король Пэлис. Он стоял на невысоком помосте посреди двора, и все сто сорок четыре плащеносца внимали королю. Наступил первый день весны, и плащеносцы впервые должны были отправиться по всем городам и весям, чтобы принимать прошения и применять королевский справедливый закон на деле. Мы прошли обучение, долго готовились и наконец-то собрались в путь. Но король, не упускающий случая поговорить, решил преподать нам последний урок, прежде чем мы начнем служить.

— Самое лучшее оружие — клинок, — прокричал кто-то.

Король покачал головой.

— Есть нечто получше клинка.

— Это клинок Кеста, — ввернул кто-то.

Все засмеялись.

— Соблюдение тайны.

Король вновь не согласился:

— Лучше всего вы сможете служить лишь тогда, когда люди будут знать, кто вы такие и что им несете.

— Скорость!

— Сила воли!

Так продолжалось несколько минут, и король посмотрел на меня, словно ждал, что я отвечу.

— Наши плащи. Они защищают нас от всякой опасности. Они крепки и могут противостоять клинкам противника. Они легки, и потому в них мы можем двигаться быстрее, чем рыцари в доспехах.