– У моего голоса такое же звучание, как у нее, – прошептала Эстер. – Твой дядя был неправ. Наши голоса разные. И в то же время одинаковые.

Я всегда думал, что Эстер унаследовала трубное звучание голоса от отца. Но, как выразился мой отец, Эстер была королевских кровей. Она унаследовала голос от обоих родителей. Мод имела музыкальное образование, это было очевидно. Но ее голос звучал чисто и звонко, изливаясь из груди без всяких усилий. И у Эстер был такой же громкий, звучный и яркий тембр.

Бармен прослушал запись вместе с нами; его длинные, подкрученные вверх усы слегка подрагивали. Когда трек закончился, он вышел из бара, и через несколько секунд «Ave Maria» зазвучала снова. Элвин, Ли Отис и Мани присоединились к нам, угнездившись на табуретах и потягивая пену, прилипшую к стенкам их кружек. Ли Отис выпил свою колу и попросил еще одну до того, как Мод Александер закончила петь. Весь бар словно превратился в храм во время мессы, слова песни рикошетом отражались от столов и скамеек, резонировали в бутылках, но бармен не выключал проигрыватель, и я на миг даже усомнился, что в его заведение вернется прежняя атмосфера.

– Хотите послушать еще раз? – спросил хозяин, подавая Ли Отису еще одну колу.

Эстер кивнула.

– Пожалуйста, – взмолилась она, и он поспешил исполнить ее просьбу.

Пока мы слушали трек, бармен потерял нескольких клиентов: небольшая компания зашла и тут же вышла из заведения. Но он с явной неохотой вернул Эстер пластинку после четвертого прослушивания. Мы допили напитки в тихой задумчивости, пожелали хозяину спокойной ночи и поехали назад, в съемную квартиру, в сопровождении голоса Мод Александер, эхом звучавшего в наших ушах.

* * *

Мани и до бара пребывал в угрюмо-вспыльчивом настроении, и двух кружек пива оказалось мало, чтобы умиротворить парня, а звонок домой взвинтил его окончательно. И когда мы вернулись в квартиру, Мани, не сдерживаясь, дал выход своему раздражению. Он рявкнул на Ли Отиса, понадеявшегося на его помощь с пазлом, и ощетинился на Эстер, попросившую брата убрать вещи с дивана, на котором я спал. Элвин поспешил увести Мани, и они минут тридцать о чем-то тихо спорили за дверью своей спальни.

Было уже темно. Зима в Детройте оказалась такой же, как в Нью-Йорке, – холодной, темной и долгой. Я подбросил поленьев в огонь, а Ли Отис продолжил собирать головоломку, хотя и был уверен, что не справится. Когда Мани с Элвином вернулись, лица у обоих были мрачнее тучи. Мани снова засобирался в бар.

– Я взрослый мужчина, а времени всего пять. Я не собираюсь забавляться у камина с дурацким пазлом, как восьмидесятилетний старик. Посижу в баре и вернусь.

Я понимал нетерпение Мани. Мы слишком долго находились вместе, дышали воздухом, выдыхаемым друг другом, и действовали друг другу на нервы. И несмотря на все мои усилия – а может быть, и со стороны Мани тоже, – мы с трудом выносили друг друга. Я занял его место и завоевал расположение и любовь его братьев и сестры, но так и не смог завоевать его доверие. Мани по-прежнему был убежден, что рано или поздно я их всех кину, и его уверенность сказывалась на нас обоих.

– Мы завтра выступаем, – напомнил я. – Берри хочет, чтобы мы уже в десять утра были в театре.