– Осколка нет, – прошептал я.

– Тебе нужно отдохнуть, Бенни. – Эстер решила, что я сорвался, как на пути из Детройта в Чикаго.

Я кивнул, но мои глаза забегали по комнате. Мне захотелось перебраться в другой номер. В этом мы оставаться не могли. Я представил себе, как кто-то в него заходит, озирается по сторонам и… Вскочив на ноги, я произвел беглый осмотр всех поверхностей. Проверил стол. Шкаф. Заглянул под кровать.

– Что ты делаешь? – едва слышно спросила Эстер.

– Мне надо… надо… мне просто надо убедиться. – Я так и не смог подобрать нужных слов.

Эстер молча наблюдала за мной. Я снова зашел в ванную, встал на колени и провел здоровой рукой по плитке в поисках стекла.

– Бенни? – положила мне на спину руку Эстер.

Но я не смог к ней прикоснуться. Мне нужно было умыться. По коже бежали мурашки, меня трясло. Включив воду, я попытался ополоснуть лицо одной рукой, но мыло проскользнуло сквозь пальцы и упало в раковину, забрызгав мои рукава водой. Эстер была рядом. Она уже снимала с моих плеч смокинг и развязывала галстук. Она быстро расстегнула пуговицы и вытащила из пряжки ремень. Все так же молча она промокнула мне лицо и грудь теплым полотенцем и намылила руки до самых локтей, а затем смыла пену и вытерла их.

– Я перебинтую тебе руку, – наконец вымолвила Эстер. – А потом ты отдохнешь.

– Что бы я без тебя делал? – прошептал я.

– Тебе не следовало быть здесь, – пробормотала в ответ Эстер. – И ничего бы этого не случилось. Ничего… Я ведь говорила тебе: «Уходи!»

Она вскинула на меня глаза – такие влажные и темные, что я потянулся к светильнику и выключил его, только чтобы не видеть ее тревогу, но в открытую дверь ванной просачивался свет из прихожей, и мне не удалось от нее сбежать.

– Я говорила тебе: «Уходи»… Ты помнишь, Бенни Ламент? Я сказала тебе это в Питтсбурге, когда нас выпустили из тюрьмы. Ты не послушался меня. А я тебя просила уйти. Почему ты никогда не делаешь того, что я говорю? – Эстер говорила так, словно бранила непослушного ребенка, как будто я был безнадежным. Бесполезным.

– Ты не обязана ничего этого делать, Эстер.

Она скрестила на груди руки и покачала головой, дрожа всем телом от неодобрения. Но ее строгую позу разрушили слезы, заструившиеся по щекам. Я прижался распухшим ртом к ее подбородку и почувствовал их солоноватый привкус. В ответ Эстер обняла меня за шею.

– Я все время твержу себе это, – простонала она.

– Ты?

– Я повторяю себе: ты могла бы вместе с братьями вернуться домой и положить всему этому конец. Стала бы снова убираться вместе с мамой в чужих домах и, возможно, нашла бы еще одну низкопробную забегаловку, чтобы время от времени удивлять ее завсегдатаев своим голосом…

– Ты можешь петь «Аве Марию» в Ватикане. В соборе Святого Петра. Ты заставила бы устыдиться даже ангелов.

О господи, она пела эту песню сегодня ночью, растрачивая свой талант на гангстеров и всяких выскочек… на меня… Маленькие руки Эстер поглаживали мою шею; она словно смывала всю грязь этого дня с моей кожи своими безмолвными слезами.

– Я отвезу тебя домой, – пообещал я. – Я отвезу тебя туда, куда ты захочешь уехать. Или оставлю тебя. Я и это сделаю, если захочешь. Я сделаю все, что ты от меня потребуешь.

Эстер поцеловала меня в грудь, припав губами к выступающим мышцам и костям, не дающим моему сердцу выскочить наружу. Она поцеловала меня и опять заплакала.

– А как же Перси… и Элрой? – пробормотала она, обдав меня теплом своего дыхания.