Если я еще колебался, то только в этот момент. Мой автомобиль стоял на парковке около церкви, сразу за углом. И мне нужно было еще кое-что сделать. Я не понимал, зачем пришел сюда. Возможно, это разговор на кухне накануне вечером вызвал у меня нежданный приступ тоски по прошлому. Как бы там ни было, но я оказался здесь.

«Ты такой же крепкий, как твой старик?» – на миг мне почудилось, что эти слова эхом разнеслись по помещению. Я вступил во мрак и начал подниматься по лестнице, пытаясь уловить звуки ударов по груше, ее тягучие стоны, свист скакалок и запах пота и сигарет. Волна ностальгии снова захлестнула меня, и, остановившись на верхней ступеньке, я окинул глазами пространство. Два приподнятых ринга, груши по периметру, ведро для мытья полов, брошенное посередине зала. Зал был пуст, но все еще использовался. Это очевидно.

– Энцо? – позвал я, не желая его напугать. Потом прошел несколько шагов, вглядываясь в углы, и снова выкрикнул его имя.

Со стен на меня глядели разные лица. Дерзкие и бесцветные. Старые духи в темной комнате. Я нашел среди них портрет отца: с поднятыми руками и настолько высоко задранными трусами, что казалось, будто его тело состоит из одних ног и грудной клетки. К слову сказать, у Энцо висел и портрет Бо Джонсона. Я пробежал глазами по длинной веренице фотографий, пока не отыскал его. Эстер Майн унаследовала от отца глаза, подбородок и рот.

– Сукин ты сын, – прошептал я.

– Ты все еще балуешь свои ручки, Бенни Ломенто? – проскрипел Энцо, наклонившись и занося правую руку так, словно готовился к мощному выпаду.

Я инстинктивно подобрался, встал в стойку, но Энцо смягчил удар и просто похлопал меня по шее. Я боялся его напугать, а вышло наоборот: это он незаметно подкрался ко мне и застиг врасплох.

– Да. Я все еще балую свои руки. А вы все еще учите мальчишек махать кулаками? – ответил я.

– Каждый чертов день, – хохотнул Энцо.

– Это хорошо. Это хорошо. Только я рад, что уже не меня.

– Я хорошо над тобой поработал. Сделал тебя сильным. – Рука Энцо соскользнула с моей шеи и сжала плечо.

– Да. И вы, и отец. Вы сделали меня сильным. – Я погладил его руку, и Энцо разжал тиски.

– Как там Джек? Давненько я его не видел. А прежде он нет-нет да и приходил сюда помочь мне. Он все еще работает на Сэла? Я слышал, он какое-то время жил на Кубе.

– Отец в порядке. – Я никогда не касался в разговоре Сэла; это было жесткое, безусловное правило. – Все мы стареем.

– Да уж, – пробурчал Энцо, соглашаясь, и несколько секунд мы простояли молча, скользя глазами по фотографиям на стене.

Фотографиям, навечно запечатлевшим молодыми людей, которые – как и мой отец – давным-давно распрощались с юностью. Некоторых из них уже и в живых-то не было.

Энцо указал на Бо Джонсона:

– Ты знаешь, кто это?

– Да.

– Чертовски классный боксер. Он и твоего отца сделал.

– Да. Знаю.

– Прямо-таки знаешь? – хихикнул Энцо. – Но почему-то я не удивлен. Большинство отцов не признаются сыновьям в том, что их когда-то хорошенько отделали. Но Джек не такой. Ему нечего доказывать.

– Его победил лучший.

– Верно. Это верно, – вздохнул Энцо. – Тут один парень приходил. Спрашивал, известно ли мне, где он.

– Кто? Отец?

– Ну да, твой отец. И Бо Джонсон тоже.

– Вы не сказали?

– Гость представился репортером.

– В этом районе? Что вы ему ответили?

– Я ответил, что не видел Джонсона больше двадцати лет.