— Конечно нет, но всё же вспоминайте, что вы видели. Это важно.

— Ромашку видел, — начал я загибать пальцы, — Крапиву, лебеду, местами иван-чай был, но в малом количестве. И что?

— А то, что по сорнякам можно определить кислотность почв. И здесь она очень хорошая. Почти нейтральная.

— Замечательно, но что нам это даёт?

— Были бы почвы кислые, их пришлось бы известковать, но при уровне нынешней техники и транспорта такая задача архисложная и дорогая. Но без этого на хороший урожай можно было не рассчитывать. А так — есть над чем подумать. Ой, как есть! Вы спать ложитесь, а я пока память поворошу. Надо же — какие интересные задачки вам жизнь подкидывает! Я в восторге!

Утром позавтракали, чем Бог послал, а послал он очень даже немало, и пока дед с губернским секретарём качество рассолов оценивали, отходя от вчерашнего, я успел у Селивёрстова про землепользование выспросить.

Оказывается, был тут ещё не так давно агроном, из шибко умных и образованных. Два года он бился, пытаясь сиволапых крестьян приучить, как надо пользоваться инвентарём, закупленным по его заявке, но прошлой осенью послал всех к чёрту, написал докладную записку, да и был таков.

К счастью, второй экземпляр записки у Селивёрстова сохранился и Никифор Иннокентьевич разыскал её для меня, отдав в руки под обещание, вернуть в следующий же приезд.

Так что обратная дорога у меня прошла весело, если кто хочет посмеяться над тем, насколько удобно читать в трясущейся карете мелкий убористый почерк.

Записка эта очень интересна, в ней господин агроном заявляет, что он получил хозяйственное образование в высшем агрономическом заведении, после которого был послан для усовершенствования за границу и, наконец, заведовал хозяйством казенной фермы, где убедился, что у нас «неприменимы те улучшенные способы полевозделывания, которые употребляются за границею, что мы не можем употреблять улучшенные орудия, разумеется, вследствие недобросовестности русского крестьянина. А так же из-за невежества и бессовестности батраков, безответственности и известных нам качеств русского крестьянина относительно его пренебрежения и невнимания к чужой собственности».

Короче, за два года крестьяне всё ему переломали, и не по разу, а также «каждый день теряли детали различных частей снарядов и инструментов».

Агроном, конечно же, свалил все на недобросовестность, невежество и прочие дурные качества русского крестьянина и пришел к убеждению, что с таким народом ничего не поделаешь, забраковав все улучшенные орудия труда.

Затем, на основании различных соображений, агроном пришел к заключению, что у нас неприменима плодосменная система, что мы не можем сеять клевер, не можем употреблять искусственные туки, улучшать скот и так далее.

Апофеозом стал вывод о том, что «все хозяйства должны оставаться при старой трехпольной системе хозяйства, отдавать земли на обработку крестьянам издельно, с их орудиями и лошадьми, вести такое же скотоводство, как прежде», словом, делать то, что делается ныне в падающих год от году помещичьих хозяйствах.

Конгениально!

Виктор Иванович, который читал сей опус, устроившись у меня за плечом, ржал, как лошадь, со смаком декламируя особо вкусные места, и тут же вставляя в них свои ехидные комментарии.

А вот мне вдруг стало не смешно.

Скажу больше того — этот агроном, как узкий специалист, в чём-то даже прав и его рассуждения были основаны на длине того поводка, дальше которого он уже вступит в область вопросов, находящихся вне его компетенции.

Русский крестьянин хитёр и изворотлив. Его жизнь к этому приучила. Недостаток образования и ширины кругозора народ компенсирует смекалкой и житейской мудростью. И ради непонятной и ненужной ему идеи мужик жилы рвать не будет.