Первым импульсивным желанием было ее успокоить. Но как это сделаешь свистящим шепотом в ухо? Я не придумал ничего лучшего, как ласково погладить вздрагивающее плечо, после чего тихо вышел из спальни. У нас с ней для выяснения отношений было еще две недели, пока не придут ответы от генеральских приятелей.

    К завтраку моя ночная «собеседница» не вышла, и я получил повод, с благословения губернаторши, нанести ей профессиональный визит.

    В нашем флигеле, довольно густо населенном не переводящимися гостями, в дневное время бывали только слуги. Я переждал у себя, пока ленивая, медлительная челядь кое-как приберется в комнатах, и направился в апартаменты миледи. Двери мне отворила камеристка, женщина лет тридцати пяти, со светлыми, прикрытыми кокетливо повязанным платком волосами и цепким, холодным взглядом очень светлых глаз.

    -  Я доктор, - зачем-то объявил я, хотя нам уже приходилось сталкиваться в коридоре, - мне хотелось бы переговорить с Елизаветой Генриховной.

    Глаза камеристки из холодных стали ледяными, она презрительно оглядела меня с головы до ног, ничего не ответила и молча, повернувшись спиной, пошла в спальню хозяйки.

    От такого «теплого» приема я даже слегка растерялся. Никаких конфликтов у меня с этой женщиной не было, мы лишь пару раз проходили мимо друг друга в коридоре, и такое странное поведение было ничем не мотивировано. Подумать, что миледи пожаловалась служанке на мое ночное поведение, и та, обиженная за хозяйку, внезапно возненавидела меня, я не мог. Осталось ждать, чем кончится ее уход в спальню хозяйки.

    -  Госпожа Вудхарс просят подождать, они скоро выйдут, - сказала она, вернувшись и не глядя мне в глаза.

    Я поблагодарил и уселся в кресло у окна. Камеристка поместилась в другое такое же кресло так, чтобы я был в поле зрения. Так мы и сидели рядком. Я искоса наблюдал за ее поведением, а она смотрела на меня неотрывно ненавидящим взглядом и нервно вздрагивала, когда я менял позу. Наконец из спальни в сопровождении горничной вышла хозяйка.

    Лицо ее было бледнее обычного, и она старательно не встречалось со мной взглядом.

    -  Марья Ивановна беспокоится, не заболели ли вы, сударыня, и просила меня навестить вас, - сказал я, немного переиначив действительность. Навестить миледи была моя собственная инициатива.

    -  Благодарю вас, я чувствую себя хорошо, - безжизненным голосом ответила Елизавета Генриховна.

    -  Простите, но мне кажется, что вы нездоровы. Не соблаговолите ли вы дать мне руку.

    -  Зачем? - быстро спросила миледи Вудхарс.

    -  Хотелось бы проверить ваш пульс, - церемонно заявил я.

    -  Извольте.

    Миледи нерешительно протянула мне руку. Я машинально взглянул на камеристку. Та, оскалив мелкие зубы и сощурив глаза, ненавидела уже нас обоих.

    «Может быть, она сама имеет виды на Вудхарс?» - подумал я. Эта баба начинала меня нервировать.

    -  Нельзя ли нам остаться наедине, - спросил я, обхватывая пальцами тонкое запястье Елизаветы Генриховны. - Медицинский осмотр принято проводить без посторонних.

    -  Я не посторонняя! - с плохо скрытым бешенством, сказала камеристка.

    -  Вас, если будет такая нужда, я также буду осматривать без свидетелей, - холодно ответил я этой странной женщине.

    -  Оставьте нас, Лидия Петровна, - попросила миледи. - Доктор прав.

    Лидия Петровна сначала вспыхнула, потом побледнела, порывисто вскочила и, величественно ступая негнущимися ногами, прошла в спальню, не закрыв за собой дверь.