Однако Келли-Энн интересовала не Тельма, а Пэт.

— Я скажу вам ровно одну вещь. — Ее голос разнесся по кафе в садовом центре, привлекая внимание персонала и клиентов. — Не лезьте в чужую жизнь.

Пэт попыталась что-то ответить (и неоднократно), но Келли-Энн не умолкала. Очевидно, она хотела сказать больше одной вещи.

— Скажите мне, вы гордитесь собой? Запудрили мозги молодому парню, подтолкнули его к неприятностям. Вы получили от этого удовольствие? А ваш муж в курсе, что вы натворили? Три часа! Я только что провела три часа в полицейском участке. И прямо сейчас Льорета допрашивают. Девятнадцатилетний мальчик, Пэт! Как вам не стыдно! Поверить не могу, что вы оказались способны на такое. Я думала, вы мой друг!

Тельма оценила артистизм всего этого спектакля: эффектная поза, вес перенесен на одно бедро, выразительные жесты, взволнованный голос — остальные посетители кафе не сводили с нее глаз, и она поняла, что Келли-Энн прекрасно осознает этот факт. Какие бы эмоции она ни испытывала, они усиливались от наличия зрителей.

— Эта женщина. — Теперь Келли-Энн обратила внимание на аудиторию и обвела комнату вызывающим взглядом. — Эта женщина, — палец с розовым ногтем указал на грудь Пэт, — подбирает беспомощного и избитого парня в одном чертовски плохом месте и манипулирует им, заставляя пойти в полицию и ввязаться в кучу неприятностей, которых он мог бы избежать.

Голос понизился, и она резко переключила свое внимание на Лиз.

— Разве я не просила вас? Разве я не сидела с вами вчера на этом самом месте, умоляя не вмешиваться? — Гнев теперь сменился чем-то более мягким, более печальным, более уязвимым. — Вы даже не представляете, насколько сильную боль мне это причиняет.

— Келли-Энн. — Что-то в голосе Лиз заставило ее умолкнуть. Она не пыталась перебивать Лиз, как Пэт. — Келли-Энн, сядь. Тельма, кажется, знает, что случилось с твоей матерью.

Ее лицо стало совершенно пустым, непонимающим. Келли-Энн потеряла весь запал и села за стол.

— Я не понимаю, о чем вы говорите?

— Твоя мама, Келли-Энн. — Голос Лиз был мягким, но в нем чувствовалась стальная решимость. — Тельма знает, что случилось с ней той ночью.

— Это был несчастный случай.

— Нет, не несчастный случай.

— Но полиция сказала, что это несчастный случай. — Голос Келли-Энн начал набирать обороты. — Полиция, Лиз. Трагическое стечение обстоятельств. Послушайте, я не могу больше…

— Келли-Энн…

— Так сказала полиция, это есть во всех отчетах.

— Келли-Энн. — Этот тон Лиз привел в чувство не одного рыдающего ребенка. — Мы думаем, что твою мать умышленно убили.

Келли-Энн вскинула руку с розовыми ногтями, как бы отгоняя эти слова.

— Нет, — твердо заявила она. — Нет, я не готова это слушать. Так вот. — Она опустила руку и оглядела подруг, говоря негромким, но страстным голосом (теперь Джоан Кроуфорд, подумала Тельма): — Я не собиралась это говорить, но я больна. Я чувствовала себя очень усталой, не просто усталой, а вымотанной. Изможденной. Думала, из-за горя, но я была у врача. Они сделали анализы. Я ездила в госпиталь на обследование.

— Мне жаль это слышать, — сказала Тельма, размышляя, что же добавить дальше.

— Там что-то есть. — Келли-Энн смотрела на них; ее глаза были хрустальными от слез, а голос упал до приглушенного шепота. — Они говорят, там что-то есть.

Все трое уставились на нее.

— Я больна, — выдохнула она, — я правда больна.