Впереди, у подножия ступеней кафедры, стояла стойка с портретом Топси, подозрительно взирающей на мир. За ним расстилался настоящий цветочный сад, и именно здесь был размещен белый гроб с золотыми ручками.

Одинокий скрипач исполнял мотив из «Списка Шиндлера». «Цирк какой-то», — пробормотала Паула, обратившись к Лиз. Та, хоть и согласная с ее словами, не отреагировала на замечание. Музыка казалась особенно неуместной. Музыкой, которая у нее ассоциировалась с Топси, были разнообразные гимны и детские песенки, исполняемые на старом потрепанном пианино в школьном зале, или неохотные покачивания под мелодию «Да это же проблеск надежды» на мероприятиях для учителей.

Среди всего этого смятения преподобная Вэл вполне могла бы стушеваться, но она не позволила этому случиться. Ее серьезные и простые слова во время прощальной речи дополнили образ Топси Джой, заставив ее ожить вместе со скрипачом, фотографией и цветами. Когда она предложила исполнить второй гимн — «Господь, Ты мой пастырь», — все прихожане, и даже Паула, улыбнулись, вспоминая, как Топси из года в год муштровала участников рождественских спектаклей.

— Это гимн о том, что Бог сопровождает нас на каждом шагу, — добавила преподобная Вэл.

Пэт взглянула на спины Несс и Льорета; эта парочка не казалась искусными певцами гимнов. Она не могла поверить, что была так слепа… а раз так, то что еще она пропустила? Ее мысли возвращались к Лиаму, все еще пребывающему в мрачном настроении и почти не разговаривающему; сегодня утром он ушел к школьному автобусу, даже не попрощавшись.

«На злачных пажитях пасет вблизи живой воды», — выводили прихожане с различным мастерством и энтузиазмом. Пэт заметила, что ее взгляд прикован к портрету Топси. Ее правая бровь изгибалась дугой — деталь, которую она раньше не замечала. Это было странно, учитывая, что Пэт видела это лицо сотни и тысячи раз. Вспомнился другой случай, когда она не знала, что делать с Лиамом, который начал заходить во сне в их спальню, просыпаясь с хриплыми вздохами и приступами кашля. Она сидела в классе, нахмурившись, пытаясь оформить стенд с рисунками радуги для классной выставки, когда кто-то неуклюже сжал ее плечо: Топси.

— Все они проходят через подобное, — сказала она. Не сочувственно, потому что Топси не умела сочувствовать, но к тому времени, как Пэт вернулась с собрания, стенд с радугами был готов занять свое место на стене.

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла».

Лиз плакала по Топси накануне вечером в своей спальне, сжимая в руках фестонные ножницы. Теперь, тщательно избегая тревожных мыслей, она призывала совместные воспоминания. Спортивный праздник, когда Топси в одиночку отогнала бродячую собаку, которая угрожала сорвать бег в мешках… поездка в Хелмсли, когда лил проливной дожди, а Элеанор Уодден выбросила башмак в реку… одобряющая рука на плече, чашки кофе без кофеина, ламинирование, паспарту, заточка карандашей.

Чей-то всхлип заставил ее поднять глаза, и Лиз заметила, как Несс сует салфетку в судорожно сжатую руку Келли-Энн. Бедняжка выглядела так, словно ее окатило водой. Вспомнилась история Топси, как Келли-Энн нарисовала на лице пятна с помощью блеска для губ от «Шанель»: «”Мне дурно, — говорит она, — Мне так дурно”. Но я-то вижу в ведре осколки моей любимой зеленой вазы. А лицо Келли-Энн все сплошь в пятнах от помады. Маленькая проказница». Лицо Топси было мягким, словно пластилин, из которого она лепила шарики размером с кулачки.

«…И в доме Божьем навсегда войду в небесный свет».